Подчиненные, начальство — все на хрен. Мне не интересно, в данный момент я думаю только об одном, как скорее добраться до Киры и развеять ту тревогу, которая мешает нормально дышать.
Но когда подъезжаю к кафе, понимаю, что проблемы с дыханием только начинаются.
Ее привозит какой-то хрен на светлой машине. Она замечает меня, но не спешит выходить и вообще не выглядит испуганной или виноватой. Прощается с ним, улыбается. Козел улыбается в ответ, а проезжая мимо, окидывает меня ленивым взглядом, мол, а это что за кусок говна тут нарисовался.
Я злюсь, моментально завожусь до самых небес, но вся моя злость и претензии с треском разбиваются о реакцию Киры.
Ей не жаль, не стыдно, и вообще, кажется, она считает, что ничего странного не произошло, что имеет право вот так кататься с чужими мужиками, пока муж на работе.
Острым ударом прямо в грудь приходит осознание, что она делает то же, что и я.
Но я же мужчина! Нам сама природа вложила инстинкт охотника и стремление получить новое, а она женщина, хранительница очага.
Величина постоянная и неизменная.
Ей так нельзя!
Только, кажется, Кира не согласна с таким утверждением. И когда я пытаюсь что-то вякать, смотрит на меня, как на придурка.
Я еще пытаюсь убедить себя, что все наладится, но становится жутко. Потому что понимаю — она запросто может уйти к другому, и у меня нет никаких рычагов воздействия.
Она сильная, красивая, самодостаточная. Не зависит от меня ни в чем. И мужики всегда шеи себе сворачивали, провожая ее жадными взглядами, но она выбрала меня, и я думал, что это навсегда!
А теперь могу ее потерять! Уже теряю.
И все, что мне остается, это умолять ее не делать глупостей.
Ну какие другие мужчины? Мы же любим друг друга! Разве этого недостаточно? Разве можно променять нашу семью на кого-то другого? Кира не может даже мысли такой допускать! Права не имеет! Я запрещаю!
А равнодушная совесть тихо нашептывает:
— Ты же смог, променял…
На следующий день Прокиной все-таки удается прорваться сквозь заслон Зинаиды Степановны и ворваться в мой кабинет.
— Как ты мог? — верезжит, — за что?
— Ты же по-хорошему не захотела, хотя я четко сказал, что между нами все закончено.
— Значит, решил наказать, — склоняется ко мне, упираясь ладонями на стол, — А в чем я, собственно говоря, виновата, Леш? В том, что тебе наскучила твоя идиотская женушка? Я тебя силой ни к чему не принуждала. Ты сам.
Я ненавижу ее в этот момент. Наверное, потому что права. Я действительно все делал сам.
