Порой, конечно, что-то говорить стыдно или не очень хочется, но ведь, кроме тебя и пишущего человека, в кабинете никого и нет, вроде как небольшой откровенный междусобойчик. На суде все совсем не так будет. Мало того что придется судье все по новой пересказывать, так ведь еще и болельщики придут. Или как их назвать правильно? Соболезнующие? Зрители? Наверняка народу припрется немеряно, губернаторов ведь не каждый день судят. Хотя, кто знает, если Сергиевича завтра в Москву увезут, может, и судить его тоже там будут.
А что, неплохой вариант. Москва далеко, туда всякие любопытные не попрутся.
«Сухое и мокрое», Кольцов с тоской проводил взглядом промелькнувшую за окном машины вывеску алкомаркета. Что толку? Любопытных с улицы, может, и не будет, а вот любознательных журналистов все равно хватит. Набегут, как шакалы. С диктофонами, с камерами. И все тогда узнают, что он, Кирюша Кольцов, заложил своего покровителя. А что из этого следует? Правильно, что с Кирюшей дел никаких иметь не стоит, и вообще лучше держаться от него подальше.
Ненадежный он человек. Ненадежный!
— Почему ненадежный? — обернулся к Кольцову водитель. — Нормальный автомобиль, пятый год езжу и ничего, никаких проблем.
— Да? — Кирилл Алексеевич непонимающе окинул взглядом обшарпанный салон «соляриса». — Ну извините. Сейчас налево, во двор и к дальнему подъезду.
Расплатившись с таксистом, растерявший по пути остатки энергии Кольцов медленно, отдыхая через каждые несколько ступенек, поднялся на третий этаж и нашарил в кармане ключи от квартиры.
Хорошо, что жена укатила с детьми за город, можно хотя бы нажраться по-человечески. Распахнув дверь, Кирилл Алексеевич несколько секунд постоял на пороге. Из глубины квартиры к нему медленно потянулась успокаивающая волна домашней тишины и уюта.
— Дома! Я дома, — всхлипнул Кольцов, ощутив вдруг себя арестантом, возвратившимся в родные края после многолетней каторги.
— Господи, хорошо-то как!
Не разуваясь, он бросился на кухню, достал из одного из навесных шкафчиков почти полную бутылку виски, а из другого широкий и низкий стакан с толстыми стеклянными стенками. От души плеснув себе бурой жижи, Кольцов сделал большой глоток, на мгновение зажмурился, а затем залпом осушил стакан до дна.
— Хорошо, — еще раз, более твердым голосом повторил Кирилл Алексеевич.
