К утру пошел снег. Сквозь пелену мы увидели немецкие танки и бронетранспортеры. Они прошли недалеко, но не разглядели нас. Вскоре впереди послышалась стрельба, и мы ускорили шаг. Чтобы не попасть под гусеницы вражеских танков, пришлось сделать крюк и шагать вдоль извилистой балки. Во второй половине дня нас остановил пост. Сержант и двое красноармейцев проверили у меня и других командиров документы и показали, куда идти.
Угостили нас махоркой, посочувствовали раненым, а сержант сказал мне:
– Повезло вам, товарищ капитан.
Очень просто под немецкие танки могли угодить. Ну ничего, теперь среди своих.
Однако в расположении какого-то штаба встреча оказалась куда более прохладной. Раненых, в том числе Михаила Ходырева, направили в санчасть, а меня, лейтенанта Валентина Дейнеку и замполита Аркадия Раскина отвели в особый отдел. Оружие у нас забрали, и я понял, что ничего хорошего ожидать не приходится.
Замполита Раскина вскоре отправили в политотдел, а нас с Валентином Дейнекой по очереди допросил майор-особист.
Много позже, в кинофильмах девяностых годов, мне не раз приходилось видеть сцены подобных допросов. Мордастые работники особых отделов или СМЕРШа коварно загоняли невинных людей в угол, нещадно избивали их, вышибая зубы и заставляя признаваться во всех грехах.
Будь так на самом деле, немного бы добились наши контрразведчики, хотя кому-то и доставалось по зубам. Но не все было так примитивно. Майор понял нашу ситуацию сразу, заполнил бланки допросов, а затем отправил нас в разные камеры.
Причем капитанские «шпалы» на петлицах, награды и нашивки о ранениях с меня никто не срывал. Это оставляло какую-то надежду, хотя я понимал, что за отступление без приказа скорее всего попаду под трибунал.
Камера есть камера. Я огляделся по сторонам, и у меня невольно сжалось сердце. Зарешеченное окошко под потолком, запах немытых тел, нары, где впритирку лежали десятка полтора рядовых, сержантов и командиров. Слово «офицер» появится позже, в марте сорок третьего года.
Еще два десятка обитателей лежали и сидели на цементном полу, слегка присыпанном соломой. Я опустился на свободное место, кутаясь в свой прожженный, излохмаченный осколками полушубок – в подвале было довольно холодно. Клубился пар от дыхания и махорочный дым.
– Эй, капитан, закурить есть? – окликнул меня лейтенант лет двадцати пяти.
Я достал смятую пачку «Эпохи», вытряхнул на ладонь две разорванные папиросы и немного табачного крошева.
