Врагов в команде у него нет, хотя, когда требуется, он службу спрашивает по всей строгости.
Вопрос. С кем, кроме Вас, особенно дружен Корецкий?
Ответ. На этот вопрос я затрудняюсь ответить. Корецкий тепло и ровно относится к большинству членов команды. И они его любят…
Я спросил Астафьева, как случилось, что Корецкий получил отпуск в разгар путины. Капитан сумрачно пояснил:
— В середине августа у нас вышел из строя двигатель. Ремонт планировали недели на три, не менее. Женя попросил дать ему отпуск. Он много трудился перед этим, а работ по его специальности фактически не предвиделось.
Поэтому я дал ему отпуск с 21 августа по 10 сентября…
…Вопрос. Ваши соображения о том, как мог Корецкий оказаться в Крыму.
Ответ. Абсолютно не представляю себе. Корецкий, по-видимому, выехал туда неожиданно, иначе я бы знал, что он собирается в Крым. В лучшем случае об этом знает Тамара или кто-нибудь из тех, с кем он встречался в Ленинграде.
Вопрос. А с кем он мог встречаться в Ленинграде?
Ответ. Этого я не знаю.
Но знакомые у него там, безусловно, были…
— Послушайте, капитан, — сказал я. — Как же это вы ничего не знаете о Тамаре? Ведь вы же сами говорите, что Женя — ваш друг?
— Друг, — твердо сказал Астафьев и добавил: — Ну, и что? Штурман Корецкий о своих личных делах болтать не любит… — Неожиданно капитану изменила выдержка и, отвернувшись от меня, он хрипло спросил: — Что произошло? Почему вы меня обо всем этом спрашиваете?
Я молча положил на стол фотографию. Астафьев долго смотрел на нее, что-то шептал, потом накрыл карточку огромной ладонью и тяжело поднялся.
Красное обветренное лицо его было жестко, тяжелые желваки у скул бледны, запавшие воспаленные глаза слепы…
Ленинград
Лист дела 33
Еще не открыв глаза, я с нежностью прислушался к стуку колес. Слава богу, что все это, наконец, окончилось! Не будет раскачивающейся под ногами палубы, проваливающегося в тартарары вертолета и воспаленных, налитых болью глаз капитана Астафьева.
Глухо и часто пыхтел впереди тепловоз, под ногами выстукивали дробь на стрелках колеса.
Поезд подходил к Ленинграду. И все, что было еще только вчера, казалось мне далеким, почти забытым прошлым. Лишь ладонь хранила крепкое пожатие Энге, невозмутимо мокнувшего вчера ночью на осклизлом холодном перроне, и его ласково-детское:
— Ницего, сейцас ты на церной полосе. Пройдет.
— На какой полосе? — переспросил я.
— На церной. Жизнь — как матрос — вся полосами…
А потом экспресс помчал меня в Ленинград.
