— С рукой что?
— Кот поцарапал.
— Ясно.
Я сжал ее тоненькие пальчики и потащил за собой. Сам не знал, куда веду. В висках пульсирует и дышать нечем. Завел в один из подъездов, лифт вызвал. Наверх поехали. Она ничего не спрашивает, все так же молчит. Я дверь дернул на крышу, психанул, ногой ударил, ломая хлипкий замок, и за собой ее, к самому бортику.
— Папа!
— Мы играем. Тебе ж нравятся такие игры?
Меня колотит всего. Я сейчас с ума сошел от волнения, и это жутко, блядь, понимать, что ребенка можешь потерять в любой момент.
Вот так просто играючи.
— Не надо.
— Что не надо?
Стал на парапет и руки раскинул, глядя в расширенные от ужаса глаза. Спиной к бездне стою и цепенею от страха. Дышать нечем на крыше этой.
— Давай и я поиграю. Тебе ж плохо живется. У тебя жизнь неинтересная, да? Так и у меня не сахар. Давай сразу в конец игры. Сразу на последний уровень.
— Папа! — кричит, и по щекам слезы катятся, — я не играла. Я так… я бы не стала. Я… Не надоооо. Я просто… я хотела, чтоб ты с нами, чтоб ты и мама… мне, — всхлипывает, слезами захлебывается, а я спрыгнул и к себе ее рывком прижал.
Сильно-сильно. Дурочка маленькая. И я идиот. Полный идиот. Как я сразу-то не понял…
— Так я вернулся, малышка. Я с вами, видишь?
— Ты уйдешь. Она прогонит, и уйдешь.
— Не уйду. Слышишь? Я не уйду. Черта с два у нее получится меня снова прогнать.
— Врешь, — дрожит вся, и я вместе с ней, сильнее сжимаю и сам чувствую, как внутри все обрывается.
Отстранился и маленькое бледное личико ладонями обхватил.
— Не знаю, каким был раньше. И знать не хочу. Я вот он — здесь и сейчас, говорю, что не уйду от вас.
— Я так соскучилась, пап. Так соскучилась.
И сама ко мне всем тельцем прижимается. Как же я себя возненавидел в этот момент. О стены башкой биться захотелось.
— И я соскучился. Внутри соскучился.
— Ты же не помнишь меня…
— Я не помню. Мне не надо помнить. Я знаю.
Мы на той крыше еще долго сидели. Я ее по волосам гладил, а она сбивчиво говорила и говорила. За все время молчания выговаривалась.
Рассказывала, как в игру попала, как ей написала девочка Таня и предложила поиграть. Я слушал и прижимал ее к себе так сильно, как мог. Мозги пока отказывали принимать все, что она говорила. Я понимал только одно — мой ребенок был настолько одинок, что какая-то долбаная Таня смогла влезть к ней в душу и заставить делать ужасные вещи… заставить мою девочку хотеть умереть. И это моя вина. Моя и… и Женина."
"— Ты не говори маме, прошу тебя… ей и так плохо было.
