Я тебя присвою

Пока поднимаемся в спальню, раздеваемся и ложимся в постель, время обнуляется, начиная новый день. По факту уже могу уйти. Но… Сознательно делаю вид, что не понимаю этого. Задерживаюсь до утра. По доброй воле.

Прощаюсь.

Обнимая, всем телом прижимаюсь. В глаза заглядываю. И меня моментально бросает в дрожь.

— Андрюша… Андрей… Андрюша…"

"В голосе смертельная тоска бьется. Так тяжело… Нет сил сдерживаться. Да и не хочу больше. Какая теперь разница? Кому нужна моя гордость? Ну, разве я виновата, что страдаю? Остаться не могу, так хоть в последний раз все-все ему расскажу.

Как умею. Как он научил. Взглядом, прикосновениями, каждым движение. Все наполнено особым трепетом. Тем самым… Самым сокровенным, самым сильным, самым опасным, самым откровенным.

Любовь, если она есть, нельзя утаить.

Я за ним, за ним…

— Андрей…

Прижимаюсь лицом к его лицу. Ласкаюсь, шумно и часто дыша. Дрожащими пальцами тепло кожи впитываю.

— Тата…

— Поцелуй меня, — умоляю, лихорадочно губами касаясь. — Крепко-крепко… Андрюша…

Рывком на спину опрокидывает.

Притискивая ладонью горло, долго смотрит в глаза. У него там тоже буря. Разворотила. В приглушенном свете ламп мерцают неприкрытые чувства.

— Что ты творишь? Что творишь? — вопрошает на эмоциях грубым сиплым тоном.

Я лишь слабо головой мотаю. Он резко вздыхает и сдается. Целует так, что дышать забываю. Все ему отдаю. В эту минуту ничего не жаль. Даже жизни, которая без кислорода невозможна.

Ладонь Рейнера смещается мне на грудь. Разительно мягко оглаживая жаждущую внимания плоть, замирает под ней на ребрах.

Там мое сердце ему отдается. Выламывает кости и мышцы. Не могу контролировать. Барабанит изнутри. Все щиты срывает.

Я твоя. Твоя.

Сегодня первый раз полностью. И в последний.

— Последний раз… — выдыхаю ему в губы.

Рейнер издает какой-то животный рык и кусает меня. До боли, но почему-то все же не настолько это больно, как внутри.

Его хватка становится еще жестче. Больше этому не возмущаюсь. Мне нравится. Именно так. С ним.

Омут Рейнера…

Утонула.

Выныривать не хочу, хоть и знаю, что надо. Должна… Завтра.

— Все равно моей останешься, — хрипит Андрей, замирая лицом в районе моей ключицы. — Рви. Ломай. Режь. Ничего не изменится. Всегда моей будешь. До смерти. А может, и там… После. Ты, мать твою, понимаешь? Что творишь?

— Не могу иначе… Прости… Прости, пожалуйста, — обхватывая ладонями его лицо, соскальзываю ниже по кровати, чтобы поравняться. Судорожно целую везде, куда попадаю. — Я тебя тихо… — …любила.