Ну, вот за что ей это все! Понятно, что придется с ним встретиться, и объясниться, но как найти в себе силы посмотреть ему в глаза и рассказать о будущем ребенке? Если бы не это обстоятельство, она бы постаралась научиться жить без него, чем терпеть обиды и недоверие. Обещал, что они всегда будут вместе, говорил, что любит… Обман, кругом обман.
А еще Глаша вчера… Чтобы чем-то занять себя, Софья взялась помочь поварихе лущить горох. Монотонное занятие успокаивало. Глафира долго вздыхала, а потом выдала такое, от чего у Сонечки волосы зашевелились на затылке.
- А Вы барышня приворожите его.
- Кого?! – ошарашенно спросила Соня.
- Ну, князя, - подняла на нее глаза Глаша.
- Глафира, ты умом ли не тронулась? – всплеснула руками девушка.
- А вот матушка Ваша, та могла, - обиженно засопела повариха.
- Забудь об этом, - резко ответила Софья.
Но мысль высказанная Глафирой весь день не давала покоя. Ночью не спалось, Софья встала и, подойдя к зеркалу, зажгла свечу. Она до рези в глазах вглядывалась в зеркальную поверхность.
Мама, мысленно шептала она, мамочка моя, помоги, научи, как жить дальше. Ей до смерти хотелось знать, какой была ее мать? Что бы она сделала на ее месте? Может и вправду приворожила бы и дело с концом? Тряхнув головой, она снова забралась в постель, и только к утру забылась тревожным сном, полным непонятных видений.
Нет, она не обладала никаким сверхественным даром, приписываемым людской молвой ее матери. Просто очень остро чувствовала ложь, и иногда что-то словно подсказывало ей, о приближении грядущих неприятностей.
Не раз это чувство помогало ей избежать наказания за детские шалости. Но детство кончилось, и в этот раз не помогли ей ее предчувствия.
Утро следующего дня выдалось ясным и солнечным. Ноябрьское солнышко уже почти не грело. Соня, одетая в мужское платье, выехала со двора верхом на своем жеребце. Девушка поспешила знакомой дорогой в сторону леса. Хотелось побыть одной, подумать. Встретиться с Воронцовым все равно придется.
Вот только, что сказать ему при встрече? Добравшись до места, она спешилась, и ведя гнедого на поводу пошла вдоль берега, полностью погрузившись в свои размышления. Деревья уже потерявшие свой яркий осенний убор простирали к блекло-голубому небу голые ветви, отражаясь в гладкой как зеркало водной глади. Высохшая осока едва слышно шелестела от малейшего дуновения ветра. Ничто не нарушало покой этого осеннего утра.
