Ябеда

Гера так напряжён, что кажется, каждая мышца на его теле увеличилась в размерах, а сам он только и ждёт, чтобы найти повод сорваться."

"— Тая, опять ты? — Низкий голос Савицкого безжалостно щекочет нервы.Прикрываю ладонью рот и приказываю самой себе молчать! Знаю, что глупо! Понимаю, что прячься не прячься, меня всё равно найдут. Но смелость куда-то испаряется вместе с каплями воды с тела Геры. Вместо того чтобы выйти из укрытия с повинной, я снова и снова обвожу взглядом замысловатое родимое пятно и до боли кусаю губы, вспоминая об уродливом шраме, наспех прикрытом полотенцем.

Страшно представить, где и когда Гера успел так сильно повредить ногу. А от осознания, сколько боли он перенёс, внутри всё скручивается в тугой узел.

— Молчишь? — Острый, как лезвие конька, смешок срывается с губ Савицкого. — Зря!

Чувствую, как ледяной ужас сковывает каждую клеточку моего тела. Теперь точно бежать поздно, да и некуда…

От пугающей безысходности закрываю глаза: будь что будет! Жду, когда Гера отодвинет штору и вытащит меня из комнаты за шиворот, как безмозглого котёнка.

Я готова к новой порции его грубых слов и язвительных замечаний, выдержу колкий взгляд и даже не пискну, если Савицкий снова не рассчитает своих сил, но я совершенно точно не жду, что Гере хватит ума поднять с пола одну из кроссовок и наобум зашвырнуть её в окно.

— Совсем чокнутый?! — верещу не своим голосом, когда от столкновения моей кожи с жёсткой подошвой чужой обуви меня скручивает пополам.

Савицкий попал в самое яблочко! Чёрт, как же больно! А ещё до жути обидно…

Отец никогда меня не бил! Наказывал словом, внеурочными работами по дому, но ни разу не тронул даже пальцем! Я не знаю, что такое боль! Точнее, никогда не знала… До этой дурацкой весны…

— Тая! — Моё имя слетает с губ Савицкого, как проклятие. Моё проклятие. Голос парня надорванный, едва живой. Да и самого Геру снова начинает знобить, не сильно, но вполне ощутимо.

— Нет, ты точно псих! — ору ему в спину, потирая ушибленный бок, и наивно жду, когда Гера наконец обернётся и, быть может, извинится.

—Уходи! — Впервые Савицкий не требует — просит. Дышит невыносимо тяжело и, как пьяный, нетвёрдой походкой ковыляет к ближайшей стене. Утыкается лбом в шершавую штукатурку и едва удерживает полотенце трясущейся рукой.

— Да что с тобой не так, Савицкий?! — Позабыв об унижении и боли, срываюсь с места и подхожу ближе.