Ябеда

Я говорила, что сумасшествие заразно? Вот она, самая настоящая эпидемия, которая бьёт прямо в сердце, не оставляя ни единого шанса на спасение!

— Боже, Тася! — Голос отчима раздаётся внезапно и ушатом ледяной воды приводит меня в чувство.

Вадим в клетчатой пижаме стоит возле лестницы в гостиной и с непередаваемой тревогой смотрит на нас с Савицким. В его глазах плещется ужас вперемешку с непониманием. Он не сразу соображает, кого жалеть: мы с Герой оба в крови, оба без сил, а я, ко всему прочему, ещё и почти голая (миниатюрный топ, едва прикрывающий грудь, не в счёт).

Мещеряков хватается за голову и, раздувая ноздри, делает шаг навстречу, потом ещё и ещё, пока не замечает в моей руке футболку — ту самую, которую видел на мне за ужином и которую сейчас я всё ещё прижимаю к разбитому носу Савицкого… Отчим всё понимает без слов, в два счета сокращает расстояние между ним и нами и перехватывает Геру в свои руки.

— Я нашла его возле бассейна…

— Прости, — бормочет Вадим и помогает парню преодолеть несколько ступеней.

— О чём вы? — спрашиваю, даже не думая сбегать, и плетусь следом.

— Не сейчас, Тася! Иди к себе! — пыхтит Мещеряков, поднимая Савицкого по лестнице.

— Я не могу. Ему нужен врач. Там столько крови!

— Я разберусь! Всё! Спасибо! Ты свободна! — рычит на меня Вадим, и я замираю.

Отчим прав: это всё не моё дело! Мне нужно привести себя в порядок, одеться, в конце концов, и главное — перестать думать о Гере. Ни к чему хорошему это не приведёт. Некоторым тайнам прошлого лучше никогда не воскресать, а секреты Савицкого как раз из той категории.

Резко разворачиваюсь и бегу к себе. Под нос бубню, что поступаю верно! Клянусь завтра же съехать из дома отчима и забыть весь этот кошмар, как страшный сон. Но потом замечаю в углу своей комнаты серебристую балетку и зачем-то возвращаюсь.

Коридор, гостиная, лестница… Снова коридор и та самая дверь, которую ещё утром дала зарок никогда не открывать и за которой прямо сейчас стонет от боли Савицкий.

Помню, отец всегда учил меня быть честной — в первую очередь, с самой собой.

Я дёргаю дурацкую ручку двери и задаю себе только один вопрос: зачем я это делаю? Но честного ответа нет. Точнее, я боюсь его, как огня, как безумного взгляда Савицкого или больной фантазии Турчина. Тешу себя иллюзиями, что там, за запертой на замок дверью, я найду разгадку. Но кого я обманываю? Мне даже не открывают…

Бардак в мыслях и чувствах. На пальцах рук — засохшая кровь.