Более у меня не было сомнений в том, что наш искомый убийца именно поручик Садковский. Ответ на мой запрос в Петербург еще не пришел, но моя интуиция говорила мне, что этот ответ лишь подтвердит мою уверенность. Я чувствовал, что именно эта версия правильная. И вряд ли что-то могло меня разубедить. Про себя я усмехнулся, несмотря на тревогу. Анну Викторовну попрекаю ее видениями, а сам верю своему внутреннему чутью, как оракулу.
Не смотря на мою тревогу, до утра ничего более не произошло. Утром, придя в управление, я получил наконец-то ответ на мой запрос в архив Военного Министерства.
Как и ожидалось, поручик Садковский в списках погибших не значился. А значился он в списках осужденных Военным судом за дезертирство. Приговорен был к лишению всех прав гражданского состояния, а также к пяти годам каторги и еще пяти поселения.
— То есть, десять лет, — рассуждал Антон Андреевич, которому я сообщил эту новость, — а теперь явился и мстит бывшим товарищам?
— Да, — согласился я. — Но за что?
— Не знаю, — смущенно ответил Коробейников.
— Это риторический вопрос, — успокоил я его. — А вот почему в трех случаях убийца встречался лицом к лицу со своей жертвой, а Миронова пытался застрелить исподтишка?
— Не знаю, Яков Платоныч, — снова смутился мой помощник.
— Это тоже риторический вопрос, — улыбнулся я ему, разводя руками.
В этот момент раздался стук в дверь, дежурный привел посыльного. И это были последние спокойные минуты того утра.
Записка, которую принес уличный мальчишка, была от Анны Викторовны.
Я развернул ее и похолодел. Анна писала своим аккуратным, ровным почерком, что, по ее мнению, поручик Садковский скрывается в доме терпимости. И что она отправляется туда, чтобы задержать его разговором до моего прибытия.
Так быстро я не бегал, по-моему, еще никогда. На ходу призывая экипаж, одновременно пытаясь попасть в рукава пальто, я за секунду оказался на улице, сопровождаемый недоумевающим Коробейниковым, засыпающим меня вопросами. Я сунул ему записку, чтобы не тратить время на объяснения, и вскочил в пролетку, слава Богу, оказавшуюся у крыльца:
— Гони! Что есть мочи!
Коробейников, видимо, успевший прочесть записку и потому бледный, как смерть, едва успел впрыгнуть на подножку.
Мы летели по Затонску, расчищая себе дорогу свистками и криками. Прохожие очумело шарахались от нас по сторонам дороги. Куры, гуси и собаки уворачивались от копыт лошадей.
Мы увидели Садковского, уже подъезжая к месту. Он уходил по крышам с пистолетом в руке, оглядываясь.
