— Надеялись, думали, что просто из дома ушел. На рассвете обнаружили. Яков Платоныч, — обратился он ко мне, отводя меня в сторону, — это как же так-то? Из-за пьесы застрелиться! Вы уж без лишних формальностей. Елена Николавна просили: не надо следствия и прочих дел. Зачем, говорит, раздувать, коли сам счеты свел.
— А кто сказал, что сам? — спросил я его.
— А разве не так? — изумился господин Трегубов.
— Убийство это, — ответил я ему твердо.
— Как убийство? — взволновался наш полицмейстер.
— Определенно убийство, — пояснил я, — стреляли не ближе, чем с пяти шагов.
— Да кто ж его? — удивился управляющий, услышавший мои слова. — Посторонних не было.
— Ну, значит, кто-то из своих, — ответил я, разглядывая его пристально.
— Тут след! — крикнул Ульяшин, осматривавший кусты выше по склону. — Яков Платоныч, здесь следы от мужских ботинок. И портсигар.
Он передал мне найденную под кустом улику. Портсигар не из дорогих, но зато с гравировкой."
"— Наставнику от любящих учеников, — прочел я.
— Отсюда, видимо, он и стрелял, — сказал Ульяшин, просматривая траекторию выстрела от кустов до лежащего тела.
— То есть, убитый видел убийцу.
— Разумеется, видел, — ответил я ему. — Пуля прямо в сердце. По-видимому, здесь они выясняли отношения, и результатом этого и стал выстрел.
— Но убийца при этом заранее пришел с дуэльным пистолетом, — заметил Ульяшин. — Значит, шел убивать?
— Видимо так, — согласился я задумчиво. — А где второй пистолет?
— Да на своем месте, — ответил управляющий.
— В кабинете.
— Ульяшин, Вы аккуратно заверните пистолет, — велел я околоточному. — Нужно его осмотреть. А тело в мертвецкую отправляйте.
— Слушаюсь, Яков Платоныч, — ответил он.
— А подозреваемые все на месте? — спросил я, когда мы направились к дому.
— Да где ж им быть? — ответил управляющий. — Ждут, как приказали.
Подозреваемые и в самом деле находились на веранде, и явно уже нервничали в ожидании. А также были весьма возмущены тем, что их свобода была ограничена.
— Прошу прощения, господа, за некоторые неудобства, — произнес я, входя и окидывая взглядом помещение, — но в данных обстоятельствах…
— Господа! — высокомерно перебил меня молодой человек, сидящий за роялем, видимо, начинающий оперный певец Алмазов.
— Как-то Вы сурово с нами.
— Да уж, немилосердно, — добавил интеллигентный человек в пенсне, расположившийся на диване, должно быть, писатель господин Чехов, — господин…
— Штольман, Яков Платоныч, следователь, — представился я.
