— А что случилось?
— Да слава Богу, — улыбнулась тетушка, — Нюшенька покушала, я ей отвар сварила — помогает.
— Это хорошо, — ответил я, успокаиваясь, — я очень рад.
Но все же, если здоровье Анны Викторовны волнений не вызывает, то что могло привести сюда ее тетю? Как-то слабо мне верилось, что она расстроилась из-за того, что не впустила меня, а теперь пришла успокоить.
— Погулять уже выходила, — продолжала рассказывать Олимпиада Тимофевна, — надо же и воздухом дышать!
— Ну конечно, — ответил я с вежливой улыбкой, — Вы передайте Анне Викторовне, что я желаю ей скорейшего выздоровления.
— И я! — добавил из-за моего плеча Коробейников.
— Обязательно передам! — улыбнулась нам тетушка Олимпиада. — Обязательно!
С этим она развернулась и пошла было к дверям, но сделав три шага остановилась, спохватившись. Я улыбнулся тихонечко. Эта черта явно фамильная и передается по женской линии.
— Да что это я! — воскликнула Олимпиада Тимофевна. — Она же велела мне передать…
— Что передать? — снова встревожился я.
— Сама прийти не смогла, слаба еще, — добавила тетушка. — Нужно идти в церковь!
— И что это значит? — спросил я недоуменно.
— Нужно идти в церковь, он там, — произнесла Олимпиада Тимофевна, явно цитируя Анну.
— И больше ничего не сказала? — уточнил я.
— Только это сказала, — ответила тетушка Олимпиада. — «Нужно идти в церковь, там он». А кто он?
— Не известно, — покачал я головой.
— Не известно, — повторила за мной Олимпиада Тимофевна.
Впрочем, если кто этот самый «он» мы не знали, то место было обозначено точно. Да я и в любом случае собирался съездить поговорить с дьяконом и отцом Федором. Так что, распрощавшись с Олимпиадой Тимофевной, мы с Коробейниковым отправились на церковное подворье.
— И где этот дьякон? — спросил я Антона Андреича, когда мы вошли на церковный двор.
— Я полагаю, что во флигеле, — ответил мой помощник.
Дверь во флигель заперта не была. Я открыл ее, вошел и замер, будто громом пораженный.
Картина, представшая перед нами потрясала воображение.
Дьякон Илларион лежал на полу, распростертый в луже собственной крови, а над ним, держа в руке окровавленный нож, стоял отец Федор.
— Я думал, где он… — дрожащим голосом проговорил батюшка. — Нет его и нет… А он тут лежит…
Я постарался взять себя в руки. Сейчас не время замирать в потрясении. В конце концов, кому как не мне знать, что порой все совсем иначе, нежели выглядит.
