СЕРЕЖА: Сама догадаешься?
Республика Кузентай: Песня! Какая песня на вызове?
Покопавшись в телефоне, он отправил трек на воспроизведение аудиосистемы.
Я бы вынес сотни раз боль,
не замерз, когда вокруг снег,
мне бы сладкою была соль, если б рябом ты была век.
Не тревожным спал бы я сном,
не болел бы от тоски, нет,
только ждал тебя к себе в дом, словно солнца поутру свет.
Я б других не замечал лиц,
я бы твой боготворил дух,
всех бы синих подарил птиц, жаль, что нет у вас таких двух[2].
СЕРЕЖА: Выходи, Кузя.
А то стою тут под обстрелом любопытных — один. Присоединяйся.
Республика Кузентай: Я стесняюсь.
СЕРЕЖА: Да ладно… Выходи уже.
Республика Кузентай: Спускаюсь.
Она появилась минут пять спустя. В коротеньком белом сарафане, с волнистым подолом которого ветер сходу начал шаловливую игру.
— Сегодня такая погода замечательная. Мы можем поехать к морю? Представляешь, как там, должно быть, замечательно! Я буквально ощущаю этот влажный горячий соленый бриз.
Сглотнув, Градский попытался сосредоточиться на Плюшкиной болтовне.
Все же порой отец дело говорил. Не в бровь, а в глаз — чертяка. Вот так вот, сходу, на людях, вопреки всем отвлекающим факторам, накатило зверское возбуждение и перешло все допустимые нормы. Мышечные ткани стянуло напряжением. Каменный стояк выразительно оттопырил черную джинсу. Кровь по венам покатила такая раскаленная, что одномоментно жарко стало, а в зобу дыхание сперло.
Смотрел на улыбающуюся и тараторящую без умолку Кузю, мимоходом недоумевая, что же именно вызывает такие сильные эмоции? Ведь с первого взгляда не терял речи от ее красоты неземной.
Ему даже волноваться не пришлось, пока она, мелкая авантюристка, рот свой не открыла. Воспринял ее тогда, как любую-другую симпатичную девчонку — объективно. Потом уже понеслись все эти ощущения…
Возможно, причиной его помешательства являлось то, что Ника не умела держать язык за зубами и впадала из крайности в крайность. Вела себя либо слишком развязно, либо чересчур миленько, озвучивая самые обыкновенные слова.
Крутые переходы этих состояний ок стремился отслеживать с одержимым вниманием.
Co временем устаканилось ощущение, что краше нее на свете нет. Лучше нее — нет. Плюшка — Вселенная. Все другие — безликие зрители.
Раз за разом, с несменной методичностью, при виде нее дыхание перехватывало.
— Поедем, Сереж?
Глянул на облепленную галдящей толпой скамейку. Разнобой голосов врывался в их с Кузей разговор и тут же обесценивался в слепом одностороннем интересе.
