— Мы с вами в роддом малыша отвозили…
На ней была телогрейка, туго перехваченная в поясе ремнём, спортивные брюки и ладные кирзовые сапоги, и вся она была такая тоненькая, высокая, с лицом таким нежным и прекрасным, и огромные её серые глаза были так добры и спокойны, что у меня зашлось сердце.
— Вы забыли меня? — снова спросила Синичкина, и я неожиданно для самого себя сказал:
— Я вас всё время помню. Вот как вы ушли, я всё время думаю о вас.
— А на работе? — засмеялась Варя. — Во время работы тоже думаете?
— На работе не думаю, — честно сказал я.
— Для меня эта чёртова работа всё время как экзамен, непрерывно боюсь, чтобы не забыть что-нибудь, сообразить стараюсь, разобраться, запомнить. У меня башка ломится от всей этой премудрости…
— Ничего, научитесь, — заверила серьёзно Синичкина. — Мне первое время совсем невмоготу было. Даже на гауптвахту попала. А потом ничего, освоилась.
— А за что же на гауптвахту? — удивился я.
— Я только месяц отслужила, и у подружки свадьба, приехал с фронта её жених.
А я дежурю до самого вечера — никак мне не поспеть причёску сделать. Ну, я думаю: чего там за полчаса-то днём произойдёт? И с поста — бегом в парикмахерскую, очень мне хотелось шестимесячную сделать. Прямо с винтовкой и пошла — мы тогда ещё на постах с винтовками стояли. А тут как раз поверяющий — бац! И мне вместо свадьбы — пять суток на губе! — Она весело расхохоталась, и, глядя на влажный мерцающий блеск её ровных крупных зубов, я тоже стал заворожено улыбаться и с удивлением заметил, что мне совсем не стыдно рассказывать ей о своей неумелости и бестолковости, и то, что я так тщательно скрывал всё это время от товарищей, ей открыл в первый же миг, и почему-то незаметно растворилась неловкость из-за проклятых валенок и осталось только ощущение добродушной улыбчивости, незамутнённой чистоты этой девушки и непреодолимое желание взять её за руку.
Я, наверное, так и сделал бы, но Варя показала мне на человека, идущего по платформе:
— Этот дядька сейчас упадёт…
Профессорского вида полный пожилой мужчина в толстых очках, щурясь, высматривал место посадки в электричку.
В руках у него были завёрнутые в мешковину саженцы, а по доскам перрона вслед за ним волочились развязавшиеся шнурки бутсов. И прежде чем я открыл рот, Варя Синичкина побежала к нему:
— Постойте, дядечка, вы сейчас наступите на шнурок! — Нагнулась и быстро, ловко завязала ему шнурки на обоих бутсах.
