Часа через два вернёмся, ты с дороги позвони — какие там вести…"
"Пока мы катили в вагоне, шли через Крымский мост и по набережной, срезая наискосок выставку трофейной фашистской техники, Шесть-на-девять рассказывал о том, как он замечательно играл раньше на бильярде — «ну, если по честному, просто жил с этого заработка»… Рассказ был очень длинный, запутанный, и краем уха я слышал, что оторвала его от этой игры любимая женщина-лилипутка, которая жила на Новослободской и имела постоянную прописку.
— А на кой тебе была лилипутка? — лениво, с ухмылкой спрашивал Жеглов.
— Так она, собственно, была не лилипутка, а такая ма-а-а-ленькая женщина и сложена была как богиня…
Я смотрел на разбитые немецкие машины, и меня не покидало удивление, что эти уродливые неповоротливые обгоревшие груды металла в аляповатой пятнистой раскраске, бессильные и отвратительные, ещё полгода назад могли меня убить.
И не стало для меня больше ничего — ни этого серого, мягкого осеннего дня, которым мы шли ловить рецидивиста Копчёного, ни дремлющего полуоблетевшего парка и свинцовой неподвижной воды в реке, по которой бежал белоснежный речной трамвай с голубой надписью на узкой рубке «МОЛОКОВ».
А был апрельский вечер в берлинском районе Панков, где мы лежали под эстакадой городской железной дороги и в тыл к нам неожиданно прорвались «пантера» и два тупорылых бронетранспортёра с эсэсовцами и огнём своим смели нас с гранитной эстакады, как метлой.
Я тогда сразу понял, что они прорываются к Шенхаузераллее, там у немцев ещё было мощное опорное укрепление. И если проскочат, то с ходу ударят в тыл нашей ещё не развернувшейся противотанковой батарее и «пантера» передавит за минуту все орудия вместе с прислугой. Вместе с якутом Митрофаном Захаровым мы быстро поползли по обе стороны эстакады к перекрёстку навстречу танку — он ведь, проклятый, уже разворачивался, готовясь нырнуть в переулок.
Хлёстко, с дробным грохотом ударила над нашими головами по рельсам очередь из крупнокалиберного пулемёта, и я невольно припал к шпалам, а когда поднял голову, увидел, что из витрины разбитого магазинчика на углу выскочил Парахин, тихий немолодой солдат, вологодский конюх, вечно озабоченный человечек с бледным отёчным лицом.
