Брайони, должно быть, обыскала мою квартиру вдоль и поперек после моего утреннего ухода, как и подобает любознательной маленькой дряни. Я должен был догадаться. Она нашла манильский конверт, который я забрал из кабинета Аластора. Конверт, наполненный секретами прошлого, которые ей еще предстоит узнать.
Она знает.
— Шшш… Брайони, — шепчу я, предупреждая, крепко обнимая ее и пытаясь успокоить. — Послушай…
— Пошел ты! — перебивает она, посылая локти мне в бока и дико брыкаясь в моих руках. — Пошел ты, Эроу! Ты знал! Ты знал все это время и ничего не сказал! Ничего! — кричит она, бросаясь вперед и хватаясь за рукоять клинка торчащего из дерева.
Вырвав его из коры, она тут же заносит его, чтобы порезать меня, а может, и заколоть, но я ослабляю хватку. Она поворачивается ко мне лицом, ее распущенные черные волосы бьют ее по лицу, а грудь вздымается.
— Если ты собираешься это сделать, то хотя бы имей мужество посмотреть мне в глаза, — выплевываю я, делая шаг вперед.
Ее лицо мокрое от слез, нос хлюпает, а губы опухшие и красные.
Ее розовые налитые соски упираются в мягкую ткань топа, и мне приходится сдерживать желание разорвать его посередине, выпустив эти идеальные горсти бархатистой плоти, прижать ее тело к шершавой коре дерева и позволить ему впиться в нежную кожу ее спины, пока я снова прокладываю себе путь между ног. Ненавижу то, что мне нравится все в том, как она выглядит в этот момент. Ненавижу, что желание вытрахать эти слезы из ее души — единственная мысль, проносящаяся у меня в голове.
Не сочувствие. Не потребность утешить.
Передо мной сырая, нефильтрованная боль. Боль от осознания того, что ты не тот, кем себя считал. Боль от осознания того, что ты не принадлежишь себе. И никогда не принадлежал. Боль от осознания того, что ты в конечном итоге сам по себе в этом мире лжи, обмана и жестокости.
— Самое время тебе начать говорить, — угрожает она надтреснутым голосом, приближаясь ко мне, пока не упирается клинком мне в шею. — Мне нужны ответы, Эроу. Объясни, что в этом конверте и почему на его внутренней стороне написано мое имя.
Я откидываю голову назад, подставляя ей шею. Она толкает меня в грудь другой рукой, отталкивая к дереву, которое стало ее недавней жертвой."
"— Я начну говорить, — начинаю я, прислоняясь затылком к дереву. — Но только когда ты сотрешь с лица эти бесполезные гребаные слезы и научишься давать сдачи.
Она смотрит на меня, потерянная в своей ненависти, жертва боли. Я вижу, как она ломается под ее тяжестью.
