– Нет, – буркнув, скрываюсь за своей перегородкой. – Я ложусь спать.
А сама потом, наверное, целый час беззвучно лью слезы в подушку.
И ведь знала же, с самого начала знала о том, что Герман приложил руку. Но как-то старалась потом об этом не думать, почти забыла. Но сейчас будто снова в грязь окунулась. Да и в Петькином пересказе всё это выглядело в тысячу раз гаже.
Я бы рада была вообще ему не верить, но сообщение Михайловской в чате – оно ведь реальное…
***
Как вести себя с Германом, я так и не придумала. Решила, что сначала с ним поговорю, а там видно будет.
Спрошу его в лоб про «наказание для Третьяковой», про Шумилову, про всё спрошу.
Первым у нас химия. Поднимаюсь на четвертый этаж, но Тамары Андреевны, химички, еще нет и кабинет заперт. Наши стоят кучкой, о чем-то болтают, смеются. Только Соня Шумилова и Илья Жуковский держатся в стороне. Я тоже становлюсь у стены в одиночестве. Но тут оглядывается Михайловская, замечает меня. Окидывает красноречивым взглядом и, презрительно фыркнув, отворачивается.
– Блин, не могу поверить. Что, серьезно, Герман вот с ней? – восклицает она громко. – Черный, ты не рофлишь?*
Петька тоже на миг оглядывается, но тотчас отводит глаза.
– Да Горр давно уже… – слышу через слово Ямпольского. – Помните, пацаны, на восьмое? С этими подарками… таскается с ней…
– Эй, Третьякова! – зовет меня Гаврилов. – Че, тебя теперь Горр мацает? И как…
Звонок его заглушает.
Наши, обернувшись, смотрят на меня с какими-то пошлыми ухмылками. Разглядывают, особенно парни, да так, что мне от их липких, противных взглядов умыться хочется.
Постепенно все разворачиваются ко мне и подходят ближе так, что я вдруг оказываюсь словно зажатой в полукольце.
– И не зашкварно же ему подбирать ее после Черного… – кривится Михайловская, испепеляя меня ненавидящим взглядом.
– Что, Третьякова, по рукам пошла? – подхватывает ее мысль Ямпольский. – Сначала Черный, теперь Горр… кто следующий?
Я вжимаюсь спиной в холодную стену, ища опору. От их похабных намеков становится тошно.
И до боли обидно. То, что у нас с Германом, мне казалось чем-то светлым, чистым, хрупким, а они это принизили, втоптали в грязь.
– Пацаны, да ладно вам, – суетится Петька за их спинами. – Щас Тамара придет.
– Трус, – бросаю ему те же слова, что говорила вчера. – Трус и подонок.
– О-о-о-о! – прокатывается дружный задорный возглас. Петька только молчит и глаз не поднимает."
"– И вы тоже жалкие трусы. При Германе рта открыть боитесь, а как его нет – так сразу осмелели.
