Смотрит на меня тяжело, но так, что сердце в груди сжимается. И я понимаю: ни о чем не буду у него спрашивать. Не хочу. Даже если раньше что-то и было плохое с его стороны – мне все равно, потому что сейчас уже всё не так. Он не такой. Я это вижу, чувствую. И я так отчаянно ему рада.
Герман, оглянувшись по сторонам и убедившись, что коридор пуст, порывисто обнимает меня и легонько целует в висок.
– Герман, ты что? – шепчу я взволнованно и тоже озираюсь. – Вдруг кто-нибудь выйдет…
Он послушно отодвигается на шаг.
И вот Герман уже прежний, которого я знаю, к которому успела так привыкнуть – он окидывает меня усталым, теплым взглядом и говорит с улыбкой:
– Даже на день тебя оставить нельзя, Лена.
– А ты, оказывается, драчун и хулиган, Герман.
Он, взметнув брови, усмехается и качает головой, мол: вот еще придумала.
– Зато ты так эффектно появился! А что ты сказал Ямпольскому?
– Просто дал понять, что с ним будет, если он тебя ещё раз обидит.
Герман смотрит на меня теперь по-доброму, но с какой-то болезненной тоской.
– Ты такая маленькая… я почему-то все время за тебя боюсь.
– Не бойся. Маленькая, да удаленькая, – шучу я, а в душе умираю от счастья…
44. Лена
После стычки между Германом и Ямпольским наши сразу присмирели. Ко мне больше никто не цепляется. Ну, если не считать косых испепеляющих взглядов Михайловской и редких шепотков за спиной. Она злится на меня, даже ненавидит, а мне ее жаль. Она просто страдает из-за Германа, вот и выплескивает свои эмоции, как может. Но даже она и Патрушева в открытую ничего мне не говорит.
А уж Ямпольский вовсе в мою сторону и не смотрит.
Он вообще как-то притих – если раньше он на уроках, особенно на английском, вел себя очень развязно. Мог, например, под видом шутки ляпнуть какую-нибудь пошлость, не стесняясь учителя, то теперь голоса не подает. Сидит вечно недовольный, насупленный, но помалкивает. Да и остальные больше не выступают. Даже про бойкот англичанке забыли.
И вроде всё хорошо, но я постоянно чувствую всеобщее внимание к себе, к Герману.
Как-то он сказал, что его акции среди наших просели. Я тогда посмеялась, а сейчас чувствую – отношение к нему в классе очень изменилось. Особенно среди парней. Он стал для них чужой. Хотя и раньше «своим» никому из наших Герман не был. Просто тогда они к нему наперебой набивались в друзья, а сейчас отстранились. И как будто его за что-то винят, злятся, причем сильно, но ничего сделать не могут. Вернее, не решаются. Или боятся."
"Оно и понятно.
