Кажется, что внутри всё жжет и кровоточит, но я стараюсь загнать боль поглубже, насколько возможно. Усилием воли заставляю себя подняться с постели. Думала, сразу рухну обратно, но нет, встаю, что-то делаю на автомате – самые простые, обыденные вещи, конечно: умыться, одеться, застелить постель. Односложно, но все-таки осмысленно разговариваю с бабушкой и даже умудряюсь проглотить немного супа.
Мне ужасно стыдно перед бабушкой. Как она, бедная, вчера намучилась из-за меня! Не отходила ни на шаг, пока я не уснула.
А с утра уже на ногах, опять хлопочет. Суп вот сварила.
– Как ты, Леночка? – спрашивает бабушка.
Я пожимаю плечами и тихо отвечаю:
– Плохо, но…
Так трудно подобрать нужные слова. Особенно когда голова как ватная.
– Я вчера… не в себе была. Бабуль, ты не бойся. Я не собираюсь умирать или что-то еще, это была истерика, наверное. Я напугала тебя… Прости. Я очень тебя люблю.
– Знаю, знаю. Всю душу тебе этот Герман вытрепал. И мне заодно, – вздыхает бабушка. – Из-за чего он так поступил, сказал хоть?
Я киваю.
Бабушка молча ждет продолжения. А мне пересказывать, даже коротко, совсем не хочется – это же как на свежую рану соль. Как будто всё заново пережить. Но после вчерашней истерики не могу просто отмахнуться от бабушки. Я ведь и правда вчера здорово ее перепугала. И страдает она сейчас вместе со мной. Так что скрепя сердце рассказываю без лишних подробностей, как все было.
– Объявится еще твой Герман, – выслушав, заключает бабушка. – Остынет и придет как миленький.
Или позвонит. Это он тебе от обиды наговорил, в сердцах.
– Нет, бабушка. Герман просто так ничего не говорит.
– Вот увидишь, – заверяет она. – Через день-другой объявится.
И я так хочу ей верить! Так хочу, чтобы она оказалась права…
***
Но бабушка ошиблась. Во всем ошиблась.
Время шло, а Герман ни разу мне не позвонил, не написал, вообще никак не дал о себе знать.
И легче мне не стало. Хоть я больше и не глотаю слезы ночами, перечитывая нашу переписку, но внутри по-прежнему саднит и ноет.
Я приказываю себе о нем не думать. Очень стараюсь, но получается плохо. Я тоскую по нему. Каждый день, каждую минуту. Так тоскую, что внутри все скручивается в тугой узел.
Но сама ему тоже не звоню и не пишу. Не из гордости, нет. А потому что знаю – это ничего не изменит. Только растравлю себя еще хуже. Потому что Германа не волнуют условности. Если он захочет позвонить, то позвонит. А раз до сих пор молчит – значит, он не желает меня слышать. И видеть.
