– Самое веселье начинается. Гляди-ка кто у нас тут…
– Да лучше б на матч пришел! – возражает Шатохин. – Видел бы ты, как мы шестьдесят девятую разнесли!
– Герман, садись к нам, – снова зовет его Михайловская. У нее аж глаза горят.
Но Горр обходит стол с торца и становится позади дивана, на котором сидим мы – я, Ямпольский и Гаврилов. Прямо за нашими спинами. Я не оборачиваюсь, но чувствую его затылком. И меня начинает колотить от волнения. А в следующую секунду он снимает с меня дурацкий парик.
Я слегка поворачиваю голову.
Его самого не вижу, но вижу, как он нахлобучивает парик Гаврилову на макушку. А потом слышу его голос:
– Руки от нее убери.
Горр произносит это негромко, спокойно, без угрозы, но настолько уверенно и веско, что слова его звучат как приказ, которому невозможно не подчиниться.
В панике я даже не сразу соображаю, что он говорит это Ямпольскому. Понимаю, лишь когда тот действительно отпускает меня.
А затем, раскинув руки в стороны, и упираясь ими в спинку дивана, Горр низко наклоняется ко мне, к самому уху.
– Ну, что, Лена? Где твой друг, преданный, верный, настоящий?
Мне нечего ему сказать. Я жду его издевок. Жду, что сейчас он вволю поглумится. Но он выпрямляется и говорит:
– Пойдем, Третьякова.
– Куда это? – спрашивает Ямпольский.
Горр ему не отвечает, обращается к Гаврилову:
– Встань. Дай девушке выйти.
Гаврилов крутит головой, хлопает глазами.
– В смысле?
– Зад свой подними, – неожиданно резко и грубо повторяет Горр. Я никогда не слышала, чтобы он повышал голос и тем более – чтобы был откровенно груб.
Горр из тех, кто хамит изящно. Хотя много ли я о нем знаю?
– Я… в смысле… мы что, ее отпускаем? Уже? – растерянно и разочарованно бормочет Гаврилов, но все же встает и выбирается из-за стола.
Я тут же торопливо подскакиваю, но в глазах темнеет, и меня ведет назад. Я едва не валюсь обратно, на чертов диван, но чувствую, как кто-то ловит меня за руку, за предплечье, и удерживает на ногах. Потом понимаю, что это Горр.
Постепенно темнота отступает вместе с головокружением, меня уже не клонит и не шатает.
Разве что самую малость. Во всяком случае идти я способна. Но Горр меня все равно не отпускает и ведет к двери.
– Герман! Ты куда? Ты уходишь, что ли? – расстроенно вопрошает Михайловская. Радость в ее глазах гаснет, лицо вытягивается.
– Останься, Герман! – просит Патрушева. И другие тоже наперебой:
– Реально, ты куда? Оставайся!
Только Петька молчит. Сидит, низко опустив голову.
