Кайкен

Обожженное лицо нисколько не улучшало ситуации. Он чувствовал, что в чужих глазах выглядит прокаженным.

Еще несколько шагов по коридору, и они добрались до комнаты, где было совершено жертвоприношение. Лампы криминалистов заливали спальню слепящим светом. Пассан не обращал внимания на детали — не видел озабоченных криминалистов, не поздоровался с Заккари в неизменном халате, не заметил недовольной мины Рюделя — того подняли среди ночи ради осмотра трупа животного.

Пассан прошел вперед. В ушах шумело, как будто он долго пробыл под водой.

Напряжение становилось невыносимым. Он словно бы опять падал в зовущую бездну…

Наконец ему удалось сосредоточиться и сфокусировать взгляд на середине комнаты, превращенной в чудовищный алтарь. Тело Диего лежало на левом боку в луже запекшейся крови, из распоротого живота вывалились темные узловатые комки внутренностей. С каждой вспышкой фотоаппарата они словно оживали, чтобы мгновение спустя превратиться в то, чем и были — заскорузлыми и тусклыми останками живого существа, уже вступившими в стадию разложения.

Пассан стоял окаменев. В груди ширилась пустота, словно у него тоже вырвали сердце и кишки. Он опустился на колено и машинально погладил собаку по загривку. Перчаток надеть он не успел, но никто не посмел сделать ему замечание.

Честно говоря, он никогда особенно не любил Диего. Вся его любовь была обращена к детям, а еще раньше — к Наоко. Привязываться к шерстистому созданию с ограниченными умственными способностями казалось ему профанацией истинных чувств и даже своего рода оскорблением по отношению к человеческим существам.

Но теперь, когда собака погибла, он понял, что ошибался. На самом деле он обожал эту добродушную и миролюбивую псину, одним своим присутствием создававшую в доме уют. Диего стал для него символом, неким полюсом любви, которому оказались нипочем все утраты и разочарования.

Когда он поднялся, в сердце созрела уверенность: их всех ждет та же участь. Наоко, детей, его самого. Резня только началась. Он обратил взор на судебного врача, сердито складывавшего в сумку инструменты.

— Что ты можешь мне сказать?

— Ничего. Сам смотри. Достали вы меня со своим зверьем.

— Лично я не вижу ничего. — Полицейский решил не обижаться.

— Так-таки и ничего? — Врач поднял бровь.

— Это ведь моя собака. И мы сейчас в моем доме. И все это произошло в сантиметрах от моих спящих сыновей. Мне трудно быть объективным.

— Ему взрезали брюхо и выпустили кишки. — Рюдель застегнул чемоданчик.