Кайкен

 — Работал охотник или мясник. Отсекли половые органы, выкололи глаза и отрезали язык.

— Почему он не защищался?

— А я откуда знаю? Может, подсыпали чего-то в еду. На лапах есть следы веревок.

— Слушай, не морочь мне голову. Я не ветеринар.

Рюдель с чемоданчиком в руке встал напротив Пассана. Полицейский был ему благодарен за то, что он не обращается с ним как с безнадежным больным: не кладет руку ему на плечо, не разговаривает сочувственным тоном.

— Для вскрытия использовали нож с вогнутым лезвием.

Это, конечно, нуждается в проверке, но характер ран…

— Что-то типа сабли?

— Ну, если только очень маленькой сабли. На многих ранах остались следы гарды.

— Какой длины сабля?

— Сантиметров двадцать. Лезвие, я имею в виду.

— А когда скажешь точнее?

— Не знаю. Я должен связаться с ветеринаром.

Врач исчез. Пассан обошел лужу крови и остановился на пороге ванной комнаты. Все стены были забрызганы красным, на дне ванны скопились кровавые останки и комья шерсти. Занавеска для душа склеилась от крови.

Оливье стоял в дверном проеме. То, что он видел, когтями царапало ему сердце. Капли крови на детских зубных щетках, игрушки, с которыми мальчики купались, покрытые розоватой пленкой, коричневые ошметки на кафеле…

Он отступил на шаг и увидел в зеркале над раковиной свое отражение. Вот так приятный сюрприз — он выглядел вовсе не столь ужасно, как предполагал. Вдоль правого виска тянулся ярко-красный след, волос с этой стороны черепа не осталось, левую щеку украшали волдыри, опухшая верхняя губа надулась в правом углу и приобрела медно-оранжевый цвет.

Но в общем и целом он еще легко отделался.

От созерцания своей физиономии к нему вернулось более или менее нормальное настроение. Во всяком случае, он был готов смотреть в глаза детям и Наоко. Или, по меньшей мере, не усугублять кошмар этой ночи своей истерикой.

Гостиная напоминала ангар, где собрались жертвы природной катастрофы. Правда, здесь таких было всего трое — Синдзи, Хироки и Наоко.

Сначала Пассан увидел их со спины: они сидели на диване, укрывшись одним одеялом. Наоко заколола волосы в пучок, и картина трех белых затылков, увенчанных одним черным куполом, произвела на него впечатление более сильное, чем собачий труп или следы резни в ванной. Смысл его жизни сводился к тому, чтобы окружить заботой эти три шелковистые головки, а он был не в состоянии их защитить.

Пассан обошел диван и встал к ним лицом.