Кайкен

— Как ты можешь так говорить? После всех этих лет?

— Ну а ты как можешь верить в такие глупости? Прожив десять лет со мной и столько раз там побывав?

— Не вижу, в чем тут противоречие.

— То, что ты называешь храбростью, всего лишь интоксикация. Мы были запрограммированы, отформатированы своим воспитанием. Мы вовсе не храбрые — мы покорные.

— А по-моему, это ты ничего не поняла. За воспитанием стоит идеал народа!

— Сегодня наш идеал — освободиться от всего этого. И не смотри на меня как на больную.

— Знаю я твою болезнь: это Запад и его упадок.

Его неистовый индивидуализм. Ни веры, ни идеологии, ни…

— Я не собираюсь снова ругаться с тобой. — Она жестом отмела его слова, будто смахнула пыль.

— Чего же ты хочешь? Попрощаться? — спросил он с сарказмом.

— Всего лишь напомнить, что детям нельзя давать сладости. Так они без зубов останутся. В этом мы всегда были согласны.

До Пассана не сразу дошло: он говорил ей о сэппуку, она парировала чупа-чупсами. Его всегда поражал материализм Наоко, ее одержимость бытовыми мелочами.

Однажды он спросил, какое качество она прежде всего ценит в мужчине. Она ответила: «Пунктуальность».

— О’кей. Пара леденцов ведь не загубит их воспитание?

— Мне надоело твердить тебе одно и то же.

Пассан наклонился, чтобы подхватить коробку двумя руками.

— Нет. Еще я хотела вернуть тебе это, — добавила она, положив что-то на фотографии.

Пассан увидел кинжал в ножнах из хлебного дерева, покрытого черным лаком. Рукоять слоновой кости при электрическом свете сверкала чистейшим блеском, изгиб лакированного дерева казался совершенным.

Пассан узнал его с первого взгляда и вспомнил, за что выбрал: ножны напомнили ему волосы Наоко, слоновая кость — ее белую кожу.

— Оставь себе. Это подарок.

— Все это в прошлом, Олив. Забирай свою игрушку.

— Это подарок, — повторил он упрямо, пропустив колкость мимо ушей. — Подарки не забирают обратно.

— Ты хоть знаешь, что это?

Лежащий на фотографиях наискосок кинжал словно вызывал на бой невозмутимых Кавабату, Мисиму, Куросаву.

Прекрасно.

— Кайкен, — прошептал он.

— А ты знаешь, для чего он нужен?

— Я сам же тебе и рассказал. Ты даже была не в курсе! — В задумчивости Пассан снова взглянул на драгоценную вещицу. — Таким кинжалом жены самураев убивали себя. Перерезали себе горло, сперва связав свои согнутые ноги, чтобы умереть в пристойной позе, и…

— Хочешь, чтобы я покончила с собой?

— Вечно ты все портишь, — ответил он устало. — Ты отрицаешь собственную культуру. Кодекс чести.