Кайкен

— Имя тебе о чем-нибудь говорит? — Он улыбнулся в ответ.

— Патрик? Да, конечно.

Ему претило подобное обобщение, но в этом Моника напоминала Христа: все они были ее детьми. Она передала букет секретарше и повела его в сад. Они уселись на скамью под сенью листьев, колыхавшихся на теплом ветру. По ту сторону зданий послышался гул голосов: дети выходили после занятий.

— У него неприятности?

— Прости, Моника, даже тебе я ничего не могу рассказать.

Она снова улыбнулась. Пассану пришел на ум речной камешек, отполированный ледяными разливами и горячими летними лучами.

Она вынула пачку сигаретного табака. И снова он вспомнил этот запах нагретого солнцем сена. «Самсон».

— Патрик провел здесь два года, — начала она, закуривая самокрутку. — Кажется, с восемьдесят четвертого. Ему плохо пришлось. Он не приживался.

— Из-за своего отклонения?

— Это указано в досье, — ответил Пассан уклончиво.

— Пока он был здесь, его прооперировали, — продолжала она, пару раз затянувшись и подняв голову. — Он отсутствовал около двух месяцев.

— Понятия не имею. Врачи в больнице Неккера не из болтливых.

Пассану представился скальпель, кромсающий мошонку, щипцы, вырывающие яичники.

— А мыться ему не помогали?

— Ему было около двенадцати лет. Он никого к себе не подпускал.

— Но он был мальчиком?

— Скажем, это был его гражданский пол. — Моника неопределенно махнула рукой.

— Ужасное слово, которым обозначают пол, зафиксированный при рождении ребенка. По выбору врачей, актов гражданского состояния, воспитателей.

Потом следует придерживаться намеченной линии.

— А кем он был от природы, как по-твоему?

— Все-таки мальчиком. Много занимался спортом. Всегда держался особняком. Его лечили тестостероном. Мускулы развивались, но…

— В его движениях, голосе, повадках проскальзывало что-то женственное. Другие мальчишки издевались над ним. Обзывали педрилой.

— Каким он был? Я имею в виду, в повседневной жизни?

— Недоверчивый, агрессивный. Несколько раз громил столовую. Нередко эти припадки случались после инъекций тестостерона.

Другие ребята его травили. У него не было ни одного друга, никакой опоры. Лучше всего он себя чувствовал, когда о нем забывали.

— Вы ничего не могли поделать?

— Нельзя же не спускать с детей глаз двадцать четыре часа в сутки. А для изгоя не бывает передышки.

— Ты можешь вспомнить, как именно над ним издевались?

— Однажды я стала свидетельницей одной сцены… Но это не слишком приятное воспоминание.

— Ничего. Мне не привыкать.