Кайкен

Наверняка тот провел свое собственное расследование, собрал те же сведения и узнал, что родители отказались от него, потому что он родился чудовищем.

— Кто-то уже расспрашивал акушерку?

— Об этом она мне ничего не сказала.

— Что известно о смерти Кампанеса?

— Выйдя на пенсию, он поселился в глуши возле Сета. Его нашли в сгоревшей машине в зарослях приморской сосны. Преднамеренное убийство. Сиденья были пропитаны бензином. Вскрытие показало, что он задохнулся. У полиции было несколько зацепок, но так ничего и не нашли.

— Когда-то Кампанес был полицейским в Девяносто третьем департаменте. Думали, это месть. Но расследование зашло в тупик, и дело закрыли.

Гийар, ребенок полицейского, ничей ребенок… Оливье ощутил жар костров, потрескивание пламени. Представил старика, горящего под приморскими соснами. Тело матери, корчащееся в огне среди полыхающих отрезанных волос и взрывающихся баллончиков с лаком…

— Это все, что ты нарыл?

— Ты дал мне наводку всего два часа назад.

— Разузнай побольше о родителях.

Мне нужно максимум информации. Их фотографии, их биографии. А в остальном ты продвинулся?

— Возможные поджоги в тех местах, где жил Гийар.

— Займись этим сейчас же.

— Уже десять вечера!

— Обзвони пожарных, жандармов, страховщиков. У тебя есть места, даты. Невелика хитрость.

— Тебе легко говорить. Да и в полночь я должен быть у тебя.

— Забудь об этом. Мы с Мазуайе как-нибудь справимся.

Теперь Пассан отчетливо представлял подростка, поджигающего свою школу и дом, потому что сам сгорал заживо в шкуре гермафродита, ставшей его тюрьмой.

— Как жизнь? — спросил панк.

— Тогда вздремни пару часиков.

Он поблагодарил напарника и отсоединился. И только теперь понял, что все еще воняет — потом, страхом, обезьяной, — и даже сад со своими ночными ароматами тут бессилен.

Он мог бы, как обычно, принять душ у себя в подвале, но не хотел оставлять детей одних и воспользовался ванной Наоко на втором этаже.

Оставив Диего сторожить у дверей детской, Пассан решился войти в спальню бывшей жены.

Пять лет они спали здесь вместе, но теперь ею владела одна Наоко, и сейчас комната выглядела более японской, чем прежде. Наоко не стала развешивать по стенам гравюры и набивать шкафы кимоно. Вовсе нет.

Все было куда тоньше. Куда неуловимее.

Красное стеганое одеяло, золотисто-коричневые подушки, оранжевый ковер. Наоко обожала яркие цвета, а парижский дресс-код «Все в черном!» считала оскорблением жизни, мрачным бременем, подавляющим людей и духов.