Последняя дверь резко распахнулась, и оттуда плавной горделивой походкой вышла Габриэль. Следом за ней появилась обрюзгшая, расплывчатая мужская фигура Мартина Д'эстри – главного начальника жандармерии.
Он сделал всего один взмах рукой, и жандармы, что тянули меня к подвальному этажу, остановились.
Я вскинула голову повыше и посмотрела на того, кто очень скоро покинет свой пост. Отметила, что Габриэль похожа на отца. Тот же холодный надменный взгляд голубых глаз, те же поджатые губы и упрямый подбородок. Редеющие светлые волосы Мартина были зачесаны назад, прикрывая залысины на макушке.
Круглое лицо, изрезанное тонкими нитями морщин, казалось немного одутловатым. Кажется, кто-то по вечерам хорошенько прикладывается к бутылке, чтобы подлечить нервишки.
– Она? – спросил спокойно Мартин у дочери.
– Да. Это она меня едва не зарезала кухонным ножом. Я хотела с ней просто поговорить, а она…
Я громко рассмеялась. Но не от злости, а от едкой шутки, застрявшей в горле. Почему-то в этот момент я вспомнила Дана и его желание меня зарезать.
– Тебе смешно?! – рыкнул Мартин Д'эстри, и его круглое лицо побагровело от гнева.
– Если иголка для вашей дочери – это кухонный нож, то муравей, забравшийся под юбку – насильник?
Мою шутку оценил только один из моих тюремщиков, находившихся справа. Он издал лёгкий смешок, но тут же замолчал, когда Мартин Д’эстри устремил на него суровый взгляд.
Габриэль тихо прошептала что-то на ухо отцу и посмотрела на меня с издёвкой. Когда Мартин едва заметно кивнул, ее губы расплылись в победной усмешке.
– Снять с нее пальто и посадить в пятую камеру, – скомандовал громко Мартин.
– Но это же… – подал голос один из жандармов.
– В пятую!
Как только семейка Д’эстри двинулась к выходу, меня потащили вниз по лестнице.
– А что в пятой? – спрашивала я, крутя головой по сторонам, но никто мне так и не ответил.
В подвальном помещении, где располагались камеры, было сухо и светло. Сразу видно – тюрьма высшего уровня. Не то, что грязные сырые клетки в маленьких отделах жандармерии, разбросанных по всей столице.
Некоторые камеры были заняты одинокими преступниками, мелкими жуликами и воришками всех возрастов. Я видела множество абсолютно пустых камер и начала паниковать, когда мы прошли мимо них.
Мой страх усилился, когда жандармы подтянули меня к камере с табличкой номер пять, и на меня уставились четыре пары мужских глаз."
"Стоя под прицелом их плотоядных взглядов, я нервно сглотнула.
