Он решил похоронить надежду и обдумывал, как бы покрасивее обустроить гражданскую по ней панихиду.
Господин Подольский с интересом посмотрел на выражение мрачной решимости, которое было огромными неоновыми буквами вырисовано на Петюнином лице, насмешливо прищурил глаза и молча взялся за кофе. Петюня пошел на выход, печатая шаг, и споткнулся. Сзади донесся ехидный смешок господина Подольского, Петюня стушевался, мило порозовел и сделал ноги. Усевшись на свое место, он посмаковал свой ляп и по здравом размышлении решил не хоронить надежду, а сослать ее в бессрочный отпуск, чтобы потом в случае чего быстро оттуда возвратить.
Да и солнце нашептывало: наслаждайся, наслаждайся! Петюнины губы непроизвольно растянулись в улыбке.
Панкратов мрачно обдумывал, как бы поэффектнее свернуть шею прорабу, в очередной раз запоровшему сдачу объекта. Вроде и не дурак, и не пьет. Хотя лучше бы пил, да сдавал вовремя. В очередной раз наорав на него, больше по привычке, чем в воспитательных целях, он гордо удалился в свою берлогу и с остервенением вгрызся в бутерброд, который приволок из дому.
Против своей воли он вспомнил ароматные сдобные расстегаи. И соблазнительно пахнувшие блинчики, буквально таявшие на языке. И горьковатый насыщенный кофе с терпковатым привкусом бальзама. И Петюню. То есть Петюню-то он не забывал, как не забывают постыдный, но сладкий секрет. Но этот щенок путался сейчас со своим шефом и наслаждался жизнью. На мерседесах раскатывает, дрянь блудливая. Дверцы перед ним открывают, за локоток придерживают.
И не кто-нибудь, а сам Подольский. А уж этот хмырь знает толк в красоте, эстет хренов. Интересно, а знает Подольский, что Петюня по свиданиям бегает, да со своими поклонничками в кофейне неподалеку от фитнес-клуба фрапуччины разные да безе поглощает? Панкратов сжал челюсти до хруста в зубах. Гаденыш! Еще и глазками стрелять посмел! Думал, он не заметит, что ли? Да у Панкратова, как у совы, кругозор в 360 градусов! Лучше его не было в разведке! И воровской взгляд Петюнин в зеркале он очень хорошо заметил.
И как тот в машине глазками стрельнул, тоже. Панкратов дожевал бутерброд, казавшийся на вкус ненамного вкуснее бумаги, еще раз потосковал о расстегаях, поотгонял мысли о Петюниных расстегаях и поцелуях и откинулся на спинку своего кресла. Прикрыв глаза, он помедитировал немного на сладкие воспоминания и решил, что пока не вытрясет из Петюни всей правды, не отступится.
Петюня несся домой поэнергичней, чем ручей с горы.
