Петюня попытался было пискнуть, что он никуда не пойдет, что он у Манюни остается, но Панкратов взвалил его на плечо и понес к машине. Манюня только и протянула ему куртку и помахала на прощание рукой. Панкратов пристроил Петюню впереди, пристегнул его, чмокнул в нос и сказал:
Петюня беспомощно захлопал глазами, глядя, как Панкратов обходит машину и устраивается рядом.
– Манюня рассказала, что ты ей наплел. – упреждая Петюнин вопрос, сказал он, вцепившись в руль и угрюмо глядя на панель приборов. – Ладно, я все понимаю.
Я даже с шелковым бельем смириться готов. Но, Петюня! Еще раз увижу, как у тебя при всем честном народе соринку из глаза языком вынимают – разбираться не буду. Этот язык вокруг гениталий обмотаю и двойным морским захлестну. Все понял?
Петюня вдруг почувствовал, как заныл язык и то самое второе место, и мелко закивал головой. Больше таких экспериментов не повторится.
Петюня страдал. Он чувствовал себя отвергнутым. Непонятым. Непринятым. В чем-то даже преданным. Как тяжело, оказывается, строить отношения… Близость душ, обнаженность чувств и полная незащищенность эмоций оказываются на поверку одним сплошным недостатком.
Как легко может ранить самый близкий человек! Как просто оказывается вызвать агонию, когда вот так доверчиво раскрываешься, а тебя не ценят, вещи, которые важны тебе, не несут какой бы то ни было ценности, да что там! Бездействие! Бездействие – вот что самое страшное.
Петюня резал овощи для рагу, скорбно поджав губы. Его не ценят. Считают за идиота.
Используют как грелку. Как личного диетолога. И ничего более. Ничего! Петюня старался, заботился о здоровье любимого человека и своем, вон, даже Манюня прониклась и начала с куда большим интересом относиться к овощным и фруктовым салатам, оливкововому маслу и индейке. Панкратов же, предатель, внимал, слушал, даже ел, а потом… Вот это «потом» и удручало Петюню. «Потом» не было. Как он не понимает, что Петюня о его здоровье заботится? И по идее, благодарить должен! А вместо этого тишина.
Вот например: вальдорфский салат. С сельдереем, между прочим. Афродизиаком. Подействовал? Нет. Петюня в ярости начал крошить несчастную тыкву, как будто она была виновата. Гаспачо. Замечательное, густое. С самолично выпеченным белым хлебом, между прочим. Изумительно вкусное, до жути острое, Петюня потом не мог воды напиться. И что? Он поцеловал его в лоб и нагло заснул. Заснул! Как будто Петюня до этого не был две недели в командировке. И вчера. Тыква, мед и пшено.
