Как Петюня за счастьем сходил (СИ)

Начбез же знает! Он знает, где Петюня работает, и что мешает ему перенести действия по восстановлению поруганной чести сюда? Рука его, сжимавшая дверную ручку, задрожала. Ой, что будет! Может, заранее озадачиться поиском нотариуса, составлением завещания и организацией гражданской панихиды? Побледневший Петюня чопорно прошествовал к своему рабочему месту, чинно сел и начал обдумывать последовательность действий. На его счастье, Анжелика Ивановна снова воевала с Е-хсе-1, шеф требовал перевод через пять минут, аккурат к окончанию рабочего дня оживленно зазвонили партнеры, требуя, чтобы все было сделано еще сегодня, и за этими хлопотами Петюня отвлекся от траурных мыслей.

На совесть поработав и предвкушая наступление заслуженного отдыха, Петюня грозно одернул поднявший было голову пессимизм: двум смертям не бывать, одной не миновать. Ну что ему сделает начбез? Ну поорет. Ну на самый худой конец (тут Петюнины мысли резво понеслись в случайно указанном направлении, заставив кончики ушей заполыхать, после того как он обсмаковал это слово) решит, что око за око, зуб за зуб.

Петюня кокетливо заалел. Что ж, придется расплачиваться, раз набедокурил. С этими оптимистичными мыслями он направился к лестнице: лифта в конце рабочего дня можно дожидаться до морковкиного заговенья, да и приедет он уже битком набитый. Да ну его!

К пятому этажу неистребимый оптимизм Петюни дал трещину. К третьему начал осыпаться мелкой пылью. Когда он остановился на лестничной площадке перед последним пролетом, в голове пульсировало сожаление, что он так и не обратился к нотариусу.

Но делать нечего. Оставаться ночевать не хотелось еще сильней. Чего доброго, понесут его черти совершать обход здания, и тогда простым: «Простите меня, пожалуйста» – не отделаешься. Петюня осторожненько высунул нос, огляделся, подался вперед, огляделся, продвинулся еще дальше и задал стрекача в направлении входной двери.

Он уже готов был заорать от восторга, со всевозможным усилием толкая тяжеленную дверь и выскакивая наружу, что спасен, что жив, что будет жить вечно, как понял, что утыкается в чью-то грудь, облаченную в строгий серый костюм, белоснежную рубашку и темно-серый шелковый галстук, и заваливается вниз.

Лежать на широкой и приятно рельефной груди оказалось неожиданно приятно, и Петюня с трудом сдержал непристойное и почти такое же непреодолимое желание прижаться к ней, потереться и заурчать от удовольствия.