Как Трисон стал полицейским, или Правила добрых дел

Хотя Андрей Максимович никогда не унывал, и даже сам подшучивал над своим недугом. Так и говорил: «А что теперь нюни распускать! Ну, ослеп, и что? Не умер, и ладно! Помощники есть: сын Максим, дочка Розка. Проживем…» Розу он почему-то всегда называл Розкой – это мама непоседы Кати. После замужества она стала Розой Вильдановой. Наша Анна Михайловна корила старика за фамильярность:

– Андрей, – хмурилась она, – ну, что ты все «Розка» да «Розка», выросла твоя Розка, сама уже матерью стала, а ты…

– А я что? – смеется Андрей Максимович.

 – Для меня она всегда останется Розкой. Ты, мать, не ворчи, я с ней на эту тему разговаривал, она не обижается.

– Ну, правильно, – усмехнулась супруга, – чего она будет с отцом спорить, но ты же сам должен понимать!

– Ань, – махнул рукой Андрей Максимович, – да брось ты. Тоже мне, нашла проблему. Ладно, попробую исправиться, – пообещал старик.

Сразу скажу, выполнить обещание у него так и не получилось. Раза два назвал дочь Розой, даже Розочкой, а потом опять за свое. Дочь, правда, почувствовала в этой «Розе-Розочке» то ли прохладу, то ли какую-то неискренность, обняла отца, поцеловала его и ласково сказала:

– Пап, да не заставляй ты себя.

Называй меня, как в детстве, Розкой, мне это даже приятно.

– Ты это матери скажи, – рассмеялся отец, – а то она меня шибко ругает за фамильярность.

– Скажу, папуля, – заверила дочь. – Обязательно скажу.

Словом, так Роза и осталась в устах Андрея Максимовича Розкой.

Ну вот, начал знакомить вас с дворовыми обитателями, а перешел опять на людей.

Хотя наши жизни, истории, судьбы так тесно переплетены, что рассказывать об одних, не упоминая других, просто невозможно.

Самая печальная история о старушке Пальме – небольшого роста беспородной собаке, всю свою жизнь прожившей на цепи. Конура ее, или, как здесь принято называть, будка, находилась рядом с калиткой. Это сделано было нарочно, чтобы во двор не зашел случайный человек. Если к калитке кто-то подходил со стороны улицы, Пальма громко лаяла, а если дверь приоткрывалась, то бедная собака, натянув цепь, переходила на хрип и рычание.

Вот такая была работа у моей соплеменницы. Признаюсь честно, мне было ее очень жаль. Мы часто по вечерам беседовали с ней. Хорошо помню наш с ней самый первый разговор:

– Пальма, – спросил я тогда, – скажи честно, хочется на свободу?

– Ты имеешь в виду за забор? – спросила Пальма.

– Ну да, – авкнул я и кивнул.

– А что там делать? – фыркнула Пальма. – Я однажды по молодости сбежала на улицу.