Не став более канючить по поводу цепей, я разбудил Элиаса, помог ему по мере своих скромных возможностей собраться, а затем стал пытаться взобраться в седло. Надо сказать, занятие это было идиотским и совершенно неплодотворным – трудно было даже просто поставить ноги на ширине плеч, не то что задрать их на подобную высоту. Впрочем, на помощь мне пришёл Аэлирн. Стоило ему вернуться в седло собственного коня, как цепи на моих ногах растаяли, и я смог взобраться на спину своему нетерпеливому скакуну. Но он был не единственным, кто нервничал – ездовые животные нашего отряда точно разом почувствовали опасность, всхрапывали, мотали головами и начинали топтаться на месте, закусывая удила.
Хорошим знаком это, безусловно, не было, да и перевёртыши начинали идентично вскидывать головы и замирать, прислушиваясь. Где-то далеко трещал огонь. Так яростно, словно бы был живым, но очень злым существом, расстроенным за день слишком много раз, чтобы тихо продолжать своё дело. На обыкновенный лесной пожар это не походило – в конце концов, вряд ли бы такое могло случиться посреди ночи, да ещё и прямо возле столицы Тёмных.
Пусть даже и не настоящей.
– Быстро, быстро! – скомандовал Аэлирн, и наш отряд, точно очнувшись от оцепенения, разом сорвался с места."
"Я видел, как Элиас, скручиваясь крошечным комком в седле перед Лаирендилом, что-то яростно шепчет, кидая на дракона перепуганные взгляды. Тот отзывался коротко и едва различимо, но дикий ветер, что бил по ушам, совершенно заглушал его слова.
И после всех тех ярких ощущений Павшего, что окутывали меня несколько дней назад, теперь я ощущал себя, как в вакууме. Глухой, слепой, беспомощный, ограниченный. Цепи казались мне унизительными, раздражали сверх всякой меры, но я ещё находил в себе силы терпеть эту дрянь на себе. Она пахла столь мерзко, что полностью забивала собой все остальные запахи, я не мог толком продохнуть, и оттого чувствовал себя больным. Хорошо хоть горло не болело, а нос не исторгал водопады соплей.
Но в глотке словно назревал ком гнили, и постепенно из-за него становилось всё труднее и труднее дышать, в глазах темнело. Лошади неслись быстро, словно улепётывали от какой-то опасности, у меня же не было сил даже на то, чтобы обернуться и посмотреть, в чём дело, от чего мы пытаемся спастись. Тело постепенно начинало неметь, голова горела, а в местах соприкосновения с моими оковами кожа и вовсе, казалось, слезала.
