Канонир

На еду я уже зарабатывал, и понемногу — по одной–две полушки — откладывал, собираясь снять для проживания какой‑нибудь угол.

Жильё нашлось скоро и неожиданно.

В конце одного из моих трудовых дней ко мне подошла старушка. Некоторое время она стояла поодаль, не решаясь приблизиться, затем всё‑таки осмелилась.

— Милок, не напишешь ли челобитную?

— Напишу — чего же не написать. Две полушки всего.

— Бабушка, бумага денег стоит.

— Нет у меня денег, беда просто.

Смилостивился я над бабкой — выслушал и написал челобитную.

Прочёл про себя — всё ли складно? Да и вручил бабке. Старуха долго кланялась и благодарила.

— Бабуля, ты ведь давно здесь живёшь?

— Как родилась, так и живу здесь.

— Не знаешь, где угол можно снять?

— У меня и можно. Тебе, что ли?

— Вот и хорошо. Приходи, как освободишься, — третья улица от торга, угловой дом, Авдотьей меня кличут.

— Договорились, жди вскоре.

Как только начало смеркаться, и торг опустел, так я и пошёл к бабке Авдотье.

Домишко был невелик и явно требовал ремонта, но, несмотря на нужду, Авдотья, расчувствованная тем, что я не взял денег, отвела мне комнату и за первый месяц постоя отказалась от оплаты.

Здорово, у меня сейчас каждая копейка на счету.

Всё‑таки крыша над головой — это здорово: не страшен ветер и дождь, чувствуешь себя человеком, а не нищим бродягой.

Утром я купил себе поясной нож и ложку. Без ножа никак нельзя: перо заточить, хлеб нарезать — да мало ли найдётся применений? Через несколько дней удалось и миску оловянную купить.

Теперь не так остро чувствовалась моя ущербность — хоть покушать было из чего. Я всё время испытывал стыд, когда хлебал уху у костра через край выщербленной миски, не имея даже ложки.

Следующий день протекал спокойно. Ко мне выстроилась небольшая очередь из трёх человек. Мне удалось их быстро обслужить, и я решил пройтись по торгу. Надо было присмотреть себе сапоги — короткие, из тонкой кожи. Осень не за горами, тем более что мне удалось скопить немного денег.

Вдруг по продавцам и покупателям пробежал какой‑то шумок, толпа слегка раздалась, и по образовавшемуся проходу важно, с презрением поглядывая на окружающих, прошествовали двое невзрачного вида мужичков.

Одеты они были в чёрные подрясники, и их можно было бы принять за монахов, если бы не отсутствие клобуков на голове. На поясах у них висели сабли.

— Опричники! — прошелестело по толпе.

Ну да, сейчас они — в силе, только я твёрдо помнил, что существовать опричнине оставалось месяц–два.