— Не думаю, что это случится так быстро, при Генрихе Третьем, но есть все предпосылки: живут на юге в основном католики, для многих французский язык родной, — ответил я.
Филипп ван Марникс опять кивнул.
Не забыть бы передать голландцам в двадцать первом веке, кому они обязаны своей независимостью. Так ведь не поверят же. Вильгельм Оранский станет для них героем, отцом-основателем нации и страны. Какая страна, такой и герой.
В лагере послышались громкие голоса. Кто-то срочно хотел увидеть князя Оранского.
— Пойди узнай, в чем дело? — приказал Вильгельм Оранский своему помощнику.
Филипп ван Марникс вышел из шатра.
— В последнее время я перестал доверять ему, — тихо признался мне князь Оранский. — Думал, что его подкупили богачи из северных провинций.
Да, не позавидуешь князю. Главная обязанность правителя — не верить никому.
— Считаешь, что лучше отказаться от южных провинций и оставить себе только северные? — спросил он.
— Да, — подтвердил я. — Пользуясь слабостью испанцев, провозгласить их независимым государством и стать королем.
Лицо Вильгельма Оранского напряглось, словно разгадал во мне провокатора, но потом, наверное, вспомнил, как много хорошего я сделал испанцам, и расслабился, но ничего не сказал.
В шатер вернулся Филипп ван Марникс, доложил:
— Курьер с письмом из Антверпена. Говорит, что передать может только лично в руки.
— Пусть войдет, — разрешил князь Оранский.
Это был юноша лет шестнадцати, с узким лицом, покрытым белесым пушком над верхней губой и на подбородке.
От курьера разило ядреным лошадиным ароматом. Видать, всю дорогу гнал коня. Опознав князя Оранского, юноша достал из-за пазухи свернутое трубочкой, помятое послание, поклонился и молча передал ему.
Вильгельм Оранский прочитал письмо раз, второй и сморщился так, будто внезапно заболели зубы, причем все сразу.
— Испанцы грабят Антверпен, — тихо сказал он Филиппу ван Марниксу. — Начали вчера в полдень.
— Не может быть! — не поверил помощник.
— Ты сам видел? — спросил князь Оранский курьера.
"
"— Нет, — ответил юноша, — но тот курьер, что передал мне письмо, сказал, что в городе ужас что творится: всё горит, улицы завалены трупами. Испанцы убивают мужчин и насилуют женщин, не разбираясь, какого сословия человек, забирают всё, что найдут, а потом поджигают дома.
— Можешь идти, — отпустил его Вильгельм Оранский, а когда юноша вышел из шатра, сказал Филиппу ван Марниксу: — Возвращаемся в Гент. Пошли гонцов, чтобы срочно сзывали Генеральные Штаты.
