Капитан Алатристе. Чистая кровь. Испанская ярость. Золото короля

Потом счетовод насупился: казалось, ему не дает покоя некая мысль, но он не решается высказать ее вслух.

– Я вот все думаю… – произнес он наконец. – А что бы вы стали делать, если бы ваш поступок не произвел на генуэзца впечатления?

Алатристе посмотрел на улицу, сощурился на солнце, отражавшееся от беленой стены, отчего лицо его стало еще более непроницаемым. Перевел глаза на мошку, потонувшую в вине Ольямедильи, поднял свой стакан и ничего не ответил.

Перед Аламедой в лунном сиянии вырисовывались так называемые Геркулесовы столпы высотой в две алебарды.

А за ними – насколько хватало глаз – тянулись заросли вяза, и в сплетении ветвей тьма была еще гуще. В этот час здесь, между изгородями, водоемами и ручьями, уже не катились кареты с элегантными дамами, и не гарцевали, горяча коней, севильские кавалеры. Слышалось лишь журчание воды, и порой где-то вдалеке тревожно завывал на луну пес.

Наружу я выбрался как можно более незаметно, скрыв шпагу и нагрудник под епанчой. Заметил меня один лишь дон Франсиско, который издали послал мне улыбку, продолжая оживленный разговор с Алатристе и Себастьяном, сидевшими, по счастью, спиной к двери.

Оказавшись на улице, я оправил всю свою амуницию и направился к площади Святого Франциска, а оттуда, выбирая самые малолюдные улочки, выбрался к пустынной Аламеде.

Впрочем, не так уж она оказалась пустынна. Под вязами раздалось ржание мула. Я взглянул в ту сторону и, когда глаза мои привыкли к темноте, различил очертания кареты, стоявшей возле каменной чаши фонтана.

Осторожно двинулся к ней, ведомый слабеньким свечением фонаря с замазанными краской стеклами, и, шагая с каждым следующим мгновением все медленней, добрался наконец до подножки.

– Добрый вечер, солдат.

Едва лишь прозвучал этот голос, как мой собственный мне изменил, а рука, сжимавшая эфес, задрожала. А может, это вовсе не ловушка? Быть может, Анхелика меня и вправду любит и приехала сюда во исполнение своего обещания? На козлах виднелся силуэт мужской фигуры, а вторая помещалась на запятках – двое безмолвных слуг охраняли фрейлину ее величества.

– Приятно было убедиться, что ты не трус.

Я снял берет. В немощном свете едва можно было различить обивку кареты и золото волос Анхелики. Забыв про все опасения, я поставил ногу на откинутую подножку. Нежный аромат окутал меня, как ласкающее прикосновение, – это был аромат ее кожи, и я подумал, что за счастье вдохнуть его можно и жизнью рискнуть.

Последовало молчание.