Ну а капитан шестьдесят с лишним миль пути провел, не покидая своего места на корме, рядом со шкипером, не спуская глаз с воинства, попавшего ему под начало, и задремывая лишь на краткое время, – он тогда закрывал лицо шляпой, словно не хотел, чтобы его видели спящим. Алатристе вглядывался в каждого так пытливо, будто пытался угадать его достоинства и пороки и, стало быть, понять, на что может рассчитывать. Все видел, все примечал – кто как ест, кто как зевает и засыпает; чутко прислушивался к гвалту, начавшемуся, когда Гусман Рамирес извлек колоду карт и пошла игра.
Присматривался к тем, кто пил мало, и к тем, кто много, к молчунам и к болтунам; слушал божбу Энрикеса Левши и трубный хохот мулата Кампусано. Останавливал взгляд на каменно-неподвижном Сарамаго Португальце, который как улегся с книгой, подстелив плащ, так во весь путь и не вставал. Одни – как Кавалер-с-галер, Суарес или бискаец Маскаруа – вели себя скромно и тихо, другие в буквальном смысле места себе не находили, как Бартоло Типун, который, никого не зная, мыкался по палубе и тщетно силился завязать разговор то с тем, то с этим.
Были здесь говоруны и занимательные рассказчики вроде Пенчо Шум-и-гама или сутенера Хуана Славянина, который неизменно пребывал в самом лучезарном расположении духа и в блеске немыслимых подробностей повествовал о том, сколь благотворно воздействуют на мужскую силу растолченные в порошок кусочки носорожьего рога – средство, проверенное лично, испытанное на себе.
Были и люди замкнутые – такие, как Хинесильо Красавчик, с двусмысленной улыбочкой на ангельски смазливом личике и жестким взглядом, предупреждавшим, что связываться с ним небезопасно, или Андресито Пятьдесят Горячих, всем видом своим показывавший, что плевать ему на все, или вовсе отпетый Галеон – весь в рубцах и шрамах, полученных явно не по неосторожности цирюльника. И вот, покуда наш баркас шел себе вниз по течению, одни толковали о бабах или деньгах, другие для препровождения времени резались… нет, покуда еще только в карты, а третьи вспоминали истинные или вымышленные случаи из своей солдатской жизни, начавшейся, если верить им, в Ронсевальском ущелье, или куда там еще их Брут отчаянный водил.
Только и слышалось:
– Потому что, Девой Пречистой клянусь, я – древний христианин: ни чистотой крови, ни древностью рода не уступлю королю.
– А я еще чище. Ибо как ни крути, а король наш – наполовину фламандец.
