– Ты сумасшедшая, – сказала я, когда Женька очутилась рядом.
– Боялась тебя упустить, – запыхавшись, пробормотала она.
– Я иду домой, и ты тоже.
Для Женьки это, конечно, не аргумент, а спорить я не стала, потому что, чем ближе подходила к родному дому, тем тоскливее становилось на душе. В том, что меня ограбили и из квартиры вынесли все до нитки, я не сомневалась. Мы непроизвольно ускорили шаг и через несколько минут вошли во двор. Я подняла взгляд на родные окна и довольно отчетливо икнула. Женька сбилась с шага, посмотрела на меня с недоумением и спросила:
– Ты чего?
Я и сама не знала.
Независимо от того, ограбили меня сегодня или нет, я, безусловно, приобрела что-то новое. Точнее, не я сама, а мой балкон. На четырех веревках, натянутых вдоль него, висело белье. Но не это тревожило и томило. Дело в том, что на ветру покачивалось мужское белье, я узнала вчерашнюю майку и пятнистые штаны, да и кроме них одежды хватало: все веревки были завешаны.
– Кошмар! – громко сказала я, Женька испуганно вытаращила глаза, а я у нее спросила: – Это ведь мой балкон?
– Твой, – согласилась подружка, и мы бегом ринулись к моему подъезду.
На мгновение замерли перед дверью в ожидании самого худшего, и тут Женька выдала потрясающую идею: – А может, твоя мама приехала?
– Может, – разозлилась я, – и привезла штаны отчима. Только мне как-то не верится, что он ходит в пятнистых штанах.
– Ну, тогда я не знаю, что и думать, – испуганно прошептала подружка, и мы очень осторожно проникли в квартиру, открыв замок Женькиным ключом.
Первое, что бросилось в глаза: некто неизвестный сделал в квартире уборку, не в том смысле, что вынес все более-менее ценные вещи, а в буквальном, то есть пропылесосил и даже вымыл полы (я уже неделю собиралась этим заняться, да все никак), на диване стопочкой сложено выглаженное белье, на журнальном столе в большой вазе стояли розы (девять штук, цветы, которые принес Толик, куда-то исчезли), а на полу возле распахнутой двери на балкон, заняв все свободное пространство моей комнаты, лежал Роман Андреевич в шортах и майке (чистой) и, обняв подушку с дивана, крепко спал.
Женька шмыгнула в кухню и позвала меня оттуда, не повышая особенно голоса:
– Анфиса.
Едва сдерживая негодование, я протопала в кухню: на столе красовался еще один букет, на этот раз хризантемы, и торт в круглой коробке. Женька распахнула холодильник и присвистнула. Я заглянула, так, без всякого любопытства, и тоже едва удержалась от свиста.
