Капля духов в открытую рану

Он ездил на машине в город – устроился тогда шофером на грузовике «ГАЗ-51», караулил ее у дома, подружился с мамой – высохшей и измученной женщиной с оранжевыми волосами, играл в шашки с отцом – богатырски сложенным, добрым мужиком, заигрывал с братьями, но Дашка была непреклонна. Лишь однажды, когда на поселковых танцах сломался патефон и Юрия попросили сыграть на аккордеоне, она заметно потеплела. На него в тот вечер влюбленно смотрели все местные девчонки. Зоинька, как преданная овечка, сидела рядом и пугливыми глазами заглядывала ему в лицо: «Ведь я твоя, правда?» Дарья подошла королевской походкой и с вызовом спросила:

– Фокстрот?

– Напой-ка, – не растерялся Юрий.

Она звонким голосом напела рваный регтайм с трофейной пластинки, привезенной отцом. Юрий подхватил, его утолщенные в суставах пальцы неосознанно побежали по клавишам, красные меха раздувались перепончатым веером и сходили в замысловатый узор, нарисованный золотой краской на ребрах, словно на срезе страниц огромной книги. Дашка приподняла летящую юбку и крепкими и гладкими ногами начала отбивать ритм, к ней подбежал Вовка из соседнего поселка, и они, соединившись руками, ловко станцевали импровизированный Юрием фокстрот под вой и аплодисменты собравшейся в круг молодежи.

Под конец разгоряченная и влажная Дашка подошла вплотную к Юрию и, игнорируя Зоиньку, сказала грудным и запыхавшимся голосом:

– Ну угодил, Юрочка, можешь теперь угостить меня мороженым!

Это была победа. Хотя до скромной свадьбы прошло еще полтора года, друзья на улице неизменно хлопали его по плечу и с завистью говорили: «Герой, Юрка!» За первый поцелуй он получил пощечину.

Приобнять Дарью тоже было непросто. Она вырывалась, обижалась, не разговаривала с ним, и он совсем был сбит с толку. Однажды, когда ему удалось прижать ее к задней стене старого городского кинотеатра и добраться до груди, на ощупь схожей с зелено-красными резиновыми мячами из детсада, она брезгливо отпрыгнула:

– Такими руками не трогай меня!

– Какими? – оторопел он.

– Узловатыми, некрасивыми.

– Да где ж я другие возьму?

– Вот вообще тогда не трогай!

Она снова влепила затрещину, и он проснулся. На часах было двенадцать дня, ноги затекли на маленьком диване, он замерз, пока спал, не прикрытый ни одеялом, ни пледом. Славочка гремел посудой на кухне.

– Пап, я котлеты с картошкой разогрел. Сам делал?

– Сам. – Отец зашел в кухню и снова засмущался.

Они сели, Юрий разлил столичной водки в бывалые стопки, Славочка достал подарки.