Каркуша или Красная кепка для Волка (СИ)

И поставив подпись в нужны местах, договорившись о получении копии всех документов на электронную почту, я прислонилась плечом к косяку, скрестив руки на груди и глядя на незнакомца.

Ну, или на старого знакомого. Это с какой стороны посмотреть, учитывая, что сейчас я стою и играю в гляделки с собственным непутевым отцом.

— Хреново выглядишь…

— Здравствуй… Дочь…

Слова прозвучали одновременно, и мы снова замолчали, не зная, о чем говорить и стоит ли говорить вообще. Каких-то чувств между нами не было, каких-то родственных связей — тоже.

Он ушел из семьи, испугавшись ответственности за Даньку и превратил первые три года его жизни в самый настоящий ад.

И этого, боюсь, я никогда не смогу простить ни ему, ни той женщине.

— Он здесь, да? — наконец, снова заговорил… Отец. И потер глаза, слабо улыбнувшись. — Твой брат… Даниил… Как он?

— Тебя это не волновало почти одиннадцать лет, — я криво усмехнулась, дернув плечом. — И вряд ли должно волновать сейчас… Папа.

— Справедливо, — медленно кивнув головой, он наклонился вперед, сгорбившись и сцепив руки в замок.

И я с какой-то запоздалой грустью поняла, как же он все-таки постарел.

Я помнила отца другим. Веселым, острым на язык, с золотыми руками и не умеющим унывать. Он был высоким, широкоплечим, с широкой улыбкой и лукавым прищуром глаз. Он лечил мне разбитые коленки и учил давать отпор дворовой шпане, посмеиваясь потом над мамашами, приходившими жаловаться на фингал под глазом у их диточки моего авторства.

А еще именно он привил мне любовь к чтению, смотрел со мной фильмы по вечерам и ночам, и учил стрелять из рогатки.

И я обожала своего отца, ходила за ним хвостиком и считала его мнение самым важным для себя.

Едва заметно качнула головой и, помедлив, уселась на банкетку рядом с дверью в палату Даньки. Да, я помнила отца другим. Сейчас же на меня смотрел кто-то другой, лишь отдаленно похожий на прежнего Воронова Артема Валерьевича. Седина выбелила виски, морщины расчертили его лицо, а глаза поблекли и выцвели, приобретя выражение полного смирения.

Он осунулся, похудел и выглядел до бесконечности усталым. Он…

Постарел.

— Знаешь, Мира… — вдруг снова заговорил Воронов, не поднимая на меня взгляда и не пытаясь подойти или прикоснуться. — Я не буду просить прощения. Тебе оно и не нужно. Только… Не надо на меня зло держать. В конце концов, жизнь все вернула за вас… Бумерангом, да…

— Кто? — тихо спросила, вздохнув и опустив голову, разглядывая собственные руки с местами обломанными ногтями.