Да что там Улита? Хватило бы одной улыбки Наты, чтобы экскаваторщик принялся бессистемно сносить соседние офисы, а про Большую Дмитровку, 13, вспомнил бы только, когда единственный дом торчал бы в поле.
– Ты разве не знаешь? – спросила Улита глухо. – Арей в бегах. Он отстранен от руководства российским отделом и объявлен в розыск. Ну а это всё месть. Неужели ты думаешь, что резиденцию мрака можно снести, никого не предупредив, как какой-нибудь вшивый курятник?
– А что Арей такого сделал?
– Зарубил личного посланца Лигула, – голосом, который легко можно было принять за равнодушный, не будь он таким стеклянным, сказала Улита.
Она смотрела на Чимоданова невидяще-блестящим взглядом, не до конца осознавая, кто перед ней стоит, что спрашивает и, главное, зачем она отвечает. Она говорила, но не понимала смысла своих слов. Сознание и речь существовали на разных этажах, между которыми не было лестницы.
Память ведьмы торопливо, как страницы записной книжки, перелистывала сегодняшний день, начиная с утра.
Улита вновь услышала щебет Вихровой, адресованный коллективному слушателю, составленному из Мошкина и Чимоданова:
– Терпеть не могу белый шоколад! Утром мне опять звонил этот больной из дипломатического колледжа! Замуж звал. Вот гадость!
Путать не стоило. «Вот гадость!» – относилось к белому шоколаду, а не к «больному» из колледжа, к которому Вихрова относилась вполне так себе ничего, хотя замуж и не собиралась. Ната была знаменита своими перескоками.
Болтая, Вихрова не забывала четко щелкать печатью. Ручеек комиссионеров пересыхал. Значит, скоро повалят суккубы. Мошкин уже предвидел это и пугливо ерзал на стуле. Он знал, что суккубы будут виться вокруг его стола, принимать самые соблазнительные обличия и, вытягивая мокрые губы, повторять: «Ну позязя! Позязечко! Мозно мальсику малюсенький стампик?»
Мошкин жалел, что сегодня на работе нет Чимоданова. Суккубов обычно принимал именно он. Настроен Петруччо был решительно.
Рядом на столе всегда лежал боевой топор. К Чимоданову суккубы не лезли. Петруччо был суров, морально устойчив и плотскими страстями не искушался, чего суккубы в силу специфики своих занятий не могли не ощущать.
Сама Улита, обложившись просроченными закладными на эйдосы, не замечая, чертила на одной из бумаг профиль Эссиорха. Нарисованному Эссиорху не нравилось находиться в окружении пергаментов мрака. Он беспокойно вертелся и сжимал кулаки.
