Катя

Мой сын же пришел просто в ужас и растерялся. Мне в лицо брызгали водой и дали нашатырь одновременно. Я очнулась, но от воды потекла тушь, а еще слезы…

Боже, как мне было обидно, он ведь мой мальчик… Я, конечно, понимала, что он не нарочно, и я сама во всем виновата. И что он переживает, совершенно невероятно. Но чем больше я думала, тем больше плакала и тем больше текла тушь. Борисов уговаривал меня закрыть глаза, а сам спонжиком с жидкостью для снятия макияжа пытался справиться с тушью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Мой же Сашенька держал меня за руки, просил прощения и говорил, что он не специально, что он не хотел.

Тут еще ко всей компании присоединилась Люба, которую вызвала вездесущая секретарша Татьяна. Она разогнала мужчин, отвела меня в подсобку и позволила по человечески умыться. Саша Борисов не оставил нас одних и стоял в дверях, объясняя, как все произошло, и пытался оправдать моего сына. Люба тоже говорила ему, что Ванечка остался на попечении Феди и Валеры.

Они как раз зашли после планерки его проведать, а тут звонок Татьяны.

И только мой сын стоял в дверях ужасно бледный и растерянный.

Наконец я пришла в себя. С тушью мы справились, глаза больше не щипало, хотя вид у меня был еще тот…

Татьяна принесла кофе, а я достала свои бутерброды. Оба Саши принялись за еду, а Люба, как всегда, взялась за сигарету.

Все молчали. Каждый с волнением поглядывал на другого, в воздухе весело напряжение.

— Люба, съешь хоть что-то. На тебя смотреть больно, — прервал молчание Саша Борисов. Она подняла на него глаза, их взгляды пересеклись. Возникло чувство, что мы присутствуем при диалоге, который понимают только они. Но какие говорящие и кричащие были их взгляды! Они не договорились.

— Люба, Саша прав. Ты должна есть, ты нужна сыну. Ты его опора, ты за него борешься, у тебя должны быть силы. — Я говорила так, как могла. У самой же ком стоял в горле.

Неужели они разойдутся?! А на то похоже, ой как похоже.

Что же делать? Неужели она пойдет на разрыв? Я понимаю все, и боль, и обиду, все понимаю. Только как все переделать? Как переиграть, как сохранить их семью? Ведь несмотря ни на что, он нужен ей. Может быть, сейчас, пока так сильна обида, она это и не понимает, но он ей просто необходим. Только с ним она сможет жить и оставаться собой.

Она взяла бутерброд.

У Любы дрожали руки. Мы все уставились на ее руки, пока она ела.