Катя

Вспоминают, как они своих родителей доводили, и только сейчас, когда собственное сердце готово разорваться от боли, причиненной собственным чадом, понимают, как сами когда-то были не правы. И как тяжко приходилось их родителям, их матерям. Раскаиваются в своих грехах и сожалеют…

Только поздно… Потому что отпустить грехи уже некому…

Но на самом деле все обстоит не так. Это нам кажется, что поздно, что время просить прощения безвозвратно ушло… Нет, время-то ушло, действительно ушло. Только простили нас наши родители, как и мы своих детей прощаем, забывая самые горькие обиды.

Просто за улыбку, за ласковое слово, а иногда и за скупое «прости».

Да нет, даже не за это, а за то, что они наши дети… За то, что любим их больше собственной жизни… За то, что понимаем, что их грехи — наши грехи. Наш недогляд, недосказанность, недопонимание… И нам гораздо проще обвинить в их проступках нас самих, и принять всю вину на себя.

Вот так, рассуждая о детях и внуках, я вспомнила собственную маму.

Вспомнила, как подавляя все, что ее тяготило, она была со мной, растила моего любимого сына, помогала во всем, обеспечивала быт мне и моему мужу. Страдала, переживала, считала меня неустроенной и несчастной. Потому что такое счастье никак не воспринималось ею, как то счастье, которое она желала дочери. Как жаль, что мы не смогли объясниться и понять друг друга…

А еще вспомнила, как мы с ней вместе объединились в одном едином на двоих чувстве — тоске смертной, когда уехал Сашенька.

И вот я живу и вспоминаю, а ее уже давно нет. А как хочется… Боже, как хочется прижаться к ней, поплакать в плечо и высказаться! И она поймет! Поймет, просто потому что — мама.

Я собиралась ложиться спать. Вернее, уже легла, читала. Сегодня ночевала одна, как всю прошедшую неделю и всю последующую. Митина дочь с мужем уехали отдыхать, а он остался с мальчиками. Мне же оттуда страшно неудобно на работу, и я жила дома.

Так вот я лежала и читала в постели, когда раздался звонок в дверь.

Встала, удивилась, открыла. Передо мной была Марина.

— Заходи. Что случилось-то?

— Отец выгнал. Я у тебя поживу?

— С согласия родителей. Я позвоню, скажу, что ты у меня.

Но я не успела, так как зазвонил телефон, и обеспокоенный голос Любы спросил про Марину. Я объяснила, что она у меня. Сейчас ее накормлю и ночевать оставлю.

Марина сняла кроссовки и направилась в ванную. Смыла всю косметику и, уже имея более человеческий вид, прошла на кухню.