Катя

— А от кого она родила, вы случайно…

— Прекратите бабские сплетни, я не знаю, а вы?

Его шаги приближались и вот ручка двери повернулась, и он вошел. В руках был неимоверно большой букет цветов — алые розы на длинной-предлинной ножке, не меньше двадцати штук.

— Оставьте нас, пожалуйста, и не беспокойте, педиатр будет позже. Я вызвал Сергея Михайловича, пусть посмотрит мальца.

Всех из моей палаты как ветром сдуло. Мы остались одни.

— Хорошо выглядишь, Катя. Поздравляю с сыном. Катенька, я очень рад за тебя.

— Спасибо, Александр Валерьевич, мой мальчик и правда замечательный.

Сколько детей передержала на руках, но свой — это совсем другое. Хотите посмотреть?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я не знаю, почему сказала это, но очень хотелось, чтобы мой мальчик почувствовал руки и внимание своего отца.

Корецкий взял на руки крошечный сверток.

— Такой теплый! Чудо-то какое! — произнес он.

Мальчик корчил рожицы и сопел. От него пахло молоком и еще чем-то неповторимым, так пахнут только новорожденные дети.

Александр Валерьевич внимательно вглядывался в крошечное личико, задумался на какое-то время, не отрывая взгляд от малыша. А мой сынок открыл глазки и смотрел на своего папу, во всяком случае, мне так казалось. Как мне хотелось, чтобы он понял, чтобы порадовался со мной рождению своего сына. Я надеялась, что единственного сына. Хотя кто его знает, может, и не единственного, но его. Корецкий перевел взгляд с мальчика на меня, посмотрел внимательно в глаза, как будто пытался заглянуть дальше в душу.

— Как ты назвала его, Катя?

— Александром. Простите меня.

— Так он мой? Скажи правду, — в голосе была надежда.

— Да. Я всегда была верна вам. А вы?

— Прости, Катя, я думал, что ты вышла замуж.

— Я сама виновата. Я боялась, что вы не захотите его. Я пыталась сохранить его любой ценой. Можно, он будет Александр Александрович Замятин?

— Я хочу быть его отцом. Может быть, мы дадим ему мою фамилию?

— Вы можете быть его отцом, но с моей фамилией ему будет спокойней.

Он обнял меня вместе с ребенком. Я снова расплакалась. Вот надо же за каких-то девять месяцев стать такой сентиментальной дурой и плаксой, аж самой противно. Была-то почти кремень.

— Катя, подумай, давай зарегистрируем брак, и он будет законным ребенком с отцом и матерью.

— Нехорошо это. Александр Валерьевич, Люба только уехала, получается, мы ее за порог, а сами счастливы.

— Она поймет, она любит тебя, Катя.

— Нет, не сейчас.