Катя

Вызвали с Романом милицию, написали заявление, дали все втроем показания. Милиция занялась мужем. Сашка Борисов остался с женщиной, а мы с Романом хлебнули по рюмке водочки и засобирались домой. Молчали оба. Как будто душа младенца не давала говорить.

Уйти просто так я не смогла. Я сама отнесла трупик в патологию и попросила дежурного собрать младенца после вскрытия. Может, похоронят его по-человечески…

Всю дорогу домой слезы не просыхали.

Роман проводил меня до подъезда.

Случилось первое сентября. Мой мальчик пошел в школу.

Жизнь в один день значительно усложнилась. Теперь надо было писать в прописях, читать, считать и делать уроки. Сашенька прекрасно считал и очень бегло читал, и читал он уже далеко не детскую литературу. Но теперь надо было выполнять все, как требуют в школе. А усидчивостью он не отличался, все брал с наскока, благодаря хорошей памяти. Еще английский, французский и немецкий. Я их не знаю, ну, может, английский с переводчиком, а сын должен. И Сашенька учил, только потому, что так хотел папа.

Моя мама как всегда ворчала, что ребенку голову забивают всякими глупостями. У нее, что бы он ни делал и как бы ни делал, все было хорошо, ну просто замечательно, даже если и делал он из рук вон плохо. Александр Валерьевич же во всем стремился к совершенству и в первую очередь в обучении сына. Внуку его стукнуло два года, он часто забирал его к нам или гулял с сыном и внуком. Интересно, что маленький Валерка не взял от Любы ничего. Он был маленькой пухлой копией Борисова. И лез в душу даже тем, что картавил и плохо выговаривал шипящие.

Самое интересное, что его любила даже моя мама. А Сашенька так просто боготворил племянника. А я что? Я рада, всё не один мой мальчик. Всё у него еще кто-то близкий есть. Всякие грустные мысли посещали мою дурную голову все чаще и чаще. Мой академик моложе не становился, а еще перенес два инфаркта. И я боялась. Если бы кто знал, как я боялась! А он не скажет ничего, не пожалуется, все всегда в себе. Разве только мой страх видел. А как увидит беспокойство в моих глазах, так обнимет, поцелует и скажет мне на ушко, чтобы, вроде и не слышал никто: «Поживем мы еще с тобой, Катя!». И так мне тепло на душе становится, но все равно страшно…

Вот так и жили. Люба работала в хирургии уже третий месяц. Высохла совсем, отношения с коллегами не складывались. Дочку Корецкого не принимали, только потому, что дочка. Интересно, а если бы они узнали, что я с ним уже столько лет, тоже бы, наверно придумали чего.