Добротная, ничего, послужит ещё, Степан с теплом в душе вспомнил и самого Севостьянова, и жену его, и ребятишек, Петрушу и Катеньку. Хорошая семья, Степану бы такую… Эх, как бы не судьбина горькая, может и у него бы теперь уже с пяток ребятишек по двору бегали!
Да что теперь горевать, года у него уже не те, чтобы девки в нём жениха увидали. Если вдову какую взять, да только и вдова не пойдёт за душегубца, у которого ни кола, ни двора…
Свернул Степан в лес, решил в деревне не ночевать. Не только боязно, но и непривычно – с людьми то… одному лучше.
Он и в остроге держался особняком, дружбы ни с кем не водил, работал да молился усердно, тем его Севостьянов и заприметил, а кабы не он, так и неизвестно, где б теперь был Степан.
Облюбовав удобное место в низинке, достал Степан из мешка новый топор. Любовно провёл рукой по топорищу, тронул острие. Топор он купил в селе, первым делом, когда проводил его Севостьянов и закрыл за Степаном острожные ворота. Добрый инструмент, хорошо послужит, подумал Степан и улыбнулся.
Наверное, впервые за много лет.
Нарубив елового лапника, он устроил себе постель под раскидистым высоким деревом, развёл небольшой костерок, хоть и варить ему было нечего, да и не в чем. Немного есть у него харчей, нечего объедаться! Сдвинув брови, Степан отломил кусок ржаного каравая. Он привык обходиться малым, а дорога долгая предстоит, вот и нечего менять своих привычек, думал он, отщипывая кусочки и медленно пережёвывая душистый хлеб. Вот она, воля вольная…
Утром словно кто его в бок толканул, даже почудился звон острожного колокола, от того и подскочил Степан, уронив сермягу на мокрую от росы траву.
Нет, не звонит колокол, не кричит бородатый Коровин, ругая каторжан и приказывая пошевеливаться… Тишина разлилась по округе, белый туман стелился в низине, укрывая травы и маленький ручей в овраге.
Немного зябко Степану, и в тоже время хорошо… Лес, тишина, и если хочешь, то ложись обратно на душистую еловую постель, спи, сколь спится! Не пахнет прелой соломой и застарелым потом, свежее утро бодрит и обещает новый день, который не по указке идёт, а сам собою.
Степан раздул угольки под золой, бросил сухого хворосту в огонь, всё веселее как-то, и снова прилёг, обернув плечи грубоватой сермяжной тканью. Можно этак хоть до обеда лежать, думал Степан, никто не погонит, а всё же непривычно, самому не лежится. Надо идти, до парома ещё два дня ходу, потом вниз по реке, а там до большого тракта рукой подать.
