Каждый час ранит, последний убивает

Ее открытые глаза смотрели на него бездвижно, умоляюще.

Кровь девушки продолжала медленно сочиться из большой раны в животе.

Габриэль заорал как помешанный.

Он выкрикивал одно только слово. Только одно.

– Смотри, я тебе картинку нарисовал!

Тама сидела перед небольшим домом и улыбалась. Она взяла листок, который протягивал ей Вадим, увидела странное творение из движущихся фигур. Хижина с покатой крышей, украшенная тремя дымоходами, а на фасаде прорезано множество окон. Стены двигались, кривились, исчезали.

Прямые линии извивались, разбухали.

– Я специально для тебя это нарисовал! – добавил ребенок.

– Красивый рисунок. Спасибо.

Перед домом стояли девочка и маленький мальчик. Выражение их лиц менялось, они то смеялись, то плакали.

– Я каждый день рисую тебе картинки, – сказал Вадим.

Вадим сидел на земле на оранжевом покрывале.

Перед ним стояла синяя тарелка, наполненная песком. И лежала куча белых листов и цветных карандашей. Он заговорил снова, но теперь его слова превращались в кашу.

– Но ты не… больше… не здесь… не смо… смотришь мои рисунки.

– Ты знаешь, я хотела остаться рядом с тобой. Остаться с тобой на всю жизнь. К тому же я вернулась, видишь?

– Значит, мы больше не… рас… рас… танемся? – с надеждой спросил Вадим, широко улыбаясь.

– Больше никогда! – подтвердила Тама.

Она взяла мальчика на руки и подняла с земли. И закружила его в воздухе.

Кружить, кружить и кружить. Он так сильно смеялся, они были так счастливы.

Тама опустила ребенка обратно на покрывало, и он снова стал рисовать, пока она плела корзину.

Потом снова посмотрела на Вадима. У него было ненавистное лицо его отца.

Тама открыла глаза, перед ней был ужасный цементный пол. Ее рот, сухой, как пустыня, с трудом втягивал спертый воздух.

Она пришла в себя, и пока еще боль была более терпимой.

Словно ей сделали наркоз.

Через час, может, два, боль вернется с прежней силой и заставит ее вновь потерять сознание.

Потерять сознание или потерять жизнь.

Потерять жизнь или потерять рассудок.

Габриэль припарковал машину перед старым домом. Он перестал кричать, перестал плакать.

Его сердце постепенно ожесточалось. Снова он станет ко всему безучастным.

Он вернулся внутрь, взял Тайри на руки и отнес ее к машине. Он больше не чувствовал раны на плече, не чувствовал ничего, кроме душевной боли.

Опять не смог защитить ту, что любил.

Он завернул тело Тайри в одеяло и уложил в машину.