Каждый час ранит, последний убивает

Потом сел на стул и скрестил ноги.

– Тебе сложно дышать, потому что я надел тебе ошейник, – сказал он. – Только не простой. Из мокрой кожи… Кожа начнет высыхать – стянется и в результате задушит тебя. Предупреждаю, это долго и болезненно. Но чтобы ускорить процесс, я включил отопление на максимум…

Фонгалон попробовал закричать, тряхнул головой, снова натянул веревки.

– Я мог бы оставить тебя умирать в одиночестве, но я человек осторожный, – добавил Габриэль. – Так что, если не возражаешь, я посижу тут до конца… Я не тороплюсь, поезд только завтра утром, в девять.

Через несколько минут Фонгалон устал бороться. Он вытянулся, поняв, что освободиться у него не получится. Снова повернул голову к своему мучителю и посмотрел на него умоляющим взглядом.

– Я хочу рассказать тебе о Лане. Она любила лошадей, оперу и чай. Любовные романы, фильмы ужасов… Ну и меня любила. Не переносила кофе, вечерние платья, туфли на шпильке, молочный шоколад… Вставала рано, ложилась поздно. Говорила, что спать – значит терять время.

Габриэль говорил долго. Когда он замолчал, Фонгалон был мертв. Его вытаращенные глаза уставились в потолок. От промежности доносился резкий запах.

Тогда Габриэль опустошил ящики и шкафы. Разорвал декоративные подушки, положил в рюкзак кое-какие украшения и вышел из перевернутой вверх дном квартиры.

Он шел по ночному Парижу.

Когда он вернулся в отель, то упал на кровать и сразу заснул.

В сотнях километров от столицы девушка тоже спала. Глубоким, но беспокойным сном.

Ее свободная рука безнадежно цеплялась за простыню. Сердце сильно билось, подхватывая быстрый ритм проносящихся в мозгу воспоминаний. Может быть, утром от них не останется и следа…

Пусть ноги утопают в теплом песке. Пусть кожу ласкает пыль.

Тама бежит, бежит не останавливаясь.

Она летит на крыльях свободы, несется вперед.

Подхваченная обжигающим ветром пустыни, она даже не запыхалась.

Перед ней – неизвестность.

Легкость, нежность. Невесомость.

Воздух не удушливый. Просто теплый. Теплый и питательный, как амниотическая жидкость в материнском чреве.

Никаких звуков, никаких угроз. Никакой боли.

Больше никакого страха.

Горизонт безоблачен и безопасен.

И вот он появляется из небытия и летит к ней навстречу. Атэк порхает в ярком небе у нее над головой.