Хороший мальчик. Строптивая девочка (СИ)

— Вер, давай, без всего этого, м? Я просто спрошу, а ты просто ответишь.

— С чего ты вообще решил, что мне это нужно? — предпринимаю я слабые попытки сопротивления.

— С того, что каждому человеку нужна поддержка, когда ему плохо.

— Я слышу, — саркастично замечает Чернов. — Итак, давай, попытка номер два. Что у тебя случилось? Тебя кто-то обидел?

— Ага, мужик меня бросил, — использую я его объяснение, которым он когда-то вывел меня из себя в баре.

— Дебильная была мысль.

— Дебильная, — соглашаюсь с ним.

Интересно, если б я тогда так бурно не отреагировала на эту его фразу, чем бы закончился наш разговор? Разошлись и забыли? Может быть, он всё ещё общается со мной из-за того несчастного дайкири?

— Так ты мне скажешь или нет?

-Нет? — предлагаю я самый очевидный ответ.

Стас вымученно вздыхает, возможно, пытаясь сказать тем самым, как я его достала.

— Хорошо. Тогда у тебя есть альтернатива. Выбираешь из двух вариантов. Либо ты мне сейчас рассказываешь, что сегодня повергло тебя в такой транс, а ты в нём, и не спорь.

Либо же мы с тобой будем говорить о нас, — последнее он произносит особо нагло, отчего я закашлялась.

— О чём?! О нас?! Чернов, ты сдурел, какое «нас»?! — пытаюсь смеяться я, но выходит как-то истерично. Даже на кровати подпрыгнула, чем потревожила спящего Бонифация, который теперь недовольно завошкался рядом со мной.

— То есть ты всё-таки второй вариант выбрала? — с напором начинает Стас. — Отлично. Вера, ты мне…

— Стой! — панически перебиваю я его.

Хотя видит Бог, как же мне хочется услышать продолжение, но остатки инстинкта самосохранения вопят о том, что надо бы вообще бросать трубку, хватать вещи и бежать до Канадской границы. — Я с отцом сегодня встречалась. Слышишь? С отцом.

Чернов выдерживает паузу, словно давая мне свыкнуться с мыслю о том, что я наконец-то решилась ему хоть что-то рассказать. А мне страшно, я боюсь его вопросов, боюсь того впечатления, которое может у него сложиться обо мне, боюсь, разочаровать.

— Вы поругались? — осторожно предполагает он.

— Мы и не мирились, — нахожу я самое правдивое объяснение происходящему.

— Не хочешь говорить?

— Я не умею об этом говорить, — почти отчаянно признаюсь я.

— Почему? — он задаёт слишком много вопросов. Ненавижу вопросы… Ненавижу, когда их адресуют мне. Потому что за ними обычно стоит либо любопытство, либо жалость. И мне не надо ни того, ни другого.

Но Стас, он какой-то другой.