Хозяйка Мельцер-хауса

Фон Хагеманн удовлетворенно кивнул. Он оставил ему фонарь, пожелал приятной ночи и вышел. Задвижка щелкнула, шаги удалились, после Гумберт услышал, как завелась машина.

Ночь он провел в отчаянном беспокойстве, то бегая взад-вперед по своей темнице, то прислоняясь к стене, то сидя на корточках перед дверью и прислушиваясь к фырканью коров и грохоту цепей. Где-то вдалеке били часы на церковной башне, но ветер уносил их звуки, так что он мог только догадываться, сколько часов они пробили. Ближе к утру, когда в окно проник первый слабый свет, он так устал, что заснул.

– Эй! Ты, лентяйка! Хватит дрыхнуть! Уже утро!

Привычный удар по голени заставил его открыть глаза. Все еще находясь в полудреме, Гумберт ощутил боль в ноге, затем сильный укол в плечо. Окончательно просыпаясь, он почувствовал, что у него болит голова, а в ушах стоит глухой шум. Проморгавшись, Гумберт увидел прямо перед собой солдата, который насмешливо ухмыльнулся и бросил ему под нос сверток.

– Умойся и оденься. Потом к майору.

Давай-давай.

– Что, умыться? – хриплым голосом спросил Гумберт.

– Да, сейчас принесут воду и мыло. Или дамочке нужны парфюм и пилочка для ногтей?

Перед ним поставили ведро с колодезной водой и кусок хозяйственного мыла и оставили одного. Гумберт был страшно рад этому: было бы неловко снимать женскую одежду перед этими парнями. Он встал и сбросил с себя грязные, рваные вещи. Униформа, которую ему принесли, была немного велика, ему пришлось очень туго затянуть ремень. Тужурка сидела более-менее прилично, фуражка тоже была ничего, а сапоги подошли идеально, как будто были сшиты специально для него.

Гумберт подумал о мундире, который только позавчера свернул и спрятал на чердаке, и покачал головой.

Он вылил воду, которой умывался, а мыло отдал одному из солдат. После этого они вместе подняли бидоны с молоком на тележку. Нужно было спешить: до ближайшего хутора – там господа офицеры ждали молоко для утреннего кофе – было три километра. Гумберт усердно толкал перед собой тележку.

Дорога была ухабистой, бидоны с грохотом ударялись друг о друга, деревянные колеса то и дело застревали в грязной колее, и тогда он должен был приналечь. Голова его гудела, ныло плечо, но он, не подавая виду, молча делал свое дело.

– Смена… теперь моя очередь, – наконец сказал один из солдат, когда рядом показалась усадьба. – Как только мы доберемся до штаба, сходи к врачу. Он перевяжет тебе палец.

Деревянная ручка тележки была покрыта красными пятнами.