Внизу живота закручивается пружина, сжимается, чего не было никогда.
Может быть сейчас я готова, потому что видела заветную подпись в документе? Надеюсь, они не сгорели. Надеюсь, с Петей все в порядке, потому что от него исходит жар, похлеще чем от огня. А рубашка, прилегающая ко мне, пропитана потом. Острым запахом мужчины, что манит меня к нему.
Тянусь к его лицу руками, но Петя отстраняется и вдруг разворачивает спиной. Присасывается к шее, толкает бедрами, упираясь в задницу чем-то большим и твердым. Ведет вперед и наклоняет к какой-то столешнице.
Чувствую запах свежих трав и приятный ветерок по голым ногам, потому что юбку мне Петр задирает.
Хочу подняться, но он давит на поясницу, ставит руку возле моей головы. Я могу видеть только очертания.
Вдалеке слышны сирены, внутри жуть как темно, а Петя, кажется, не планирует меня отпускать.
— Петь, там пожарные, — шепчу я еле слышно, хотя внутри теплится надежда, что таким вот властным, все решающим без своих родителей, он побудет еще немного.
Еще немного моей тайной фантазии, что пугала меня саму. – Наверное, надо пойти к ним?
— Все, что тебе сейчас надо, милая, замолчать. Потому что я собираюсь тебя отыметь.
(Герман)
Глава 4.
*** Герман ***
В теле бурлит кровь. Дыхание спирает. А руки, словно сотни пчел искусали. Она.
Она со мной. Сейчас. Прямо здесь. Пусть в темноте. Пусть она думает, что это ее муж. Плевать, главное, не останавливаться.
Касаться ее, пока за дверью пиздец. Пока там умирают люди, пока жизнь не даст мне пинок под зад.
Главное, продолжать ласкать нежную кожу, задирать все выше свадебное платье, рвать его ко всем чертям.
Потому что нет ничего правильнее, чем любить Софию.
Нет ничего прекраснее, чем поднимать ее руки вверх, затягивать запястья собственным ремнем и закреплять, чтобы не дергалась, чтобы даже, если узнает, не посмела мне помешать брать то, что давно уже мое.
Иметь мою девочку. Мою нежную, хрупкую девочку.
— Петя, у тебя такой хриплый голос… — шепчет она тихо, и меня кроет злобой, хочется задрать ее голову, выжечь клеймо губами на шее и сделать так, что она никогда ни о ком больше не думала.
Никогда.
Только обо мне. Только о том, кто сейчас водит по ткани трусиков пальцами вверх-вниз, чувствуя, как они намокают, а половые губки набухают от возбуждения. Так скромно. Так чисто.
Раздвигаю ноги шире, молчу, чтобы больше не выдавать себя, и натягиваю белье. Так сильно, что оно рвется. Соня вскрикивает, пытается дергаться.
