—
В моей душе бурлит адская смесь восторга, предвкушения и наслаждения. Я знаю, что одним оргазмом сегодня не обойдёмся, потому как ты самое лучшее, что я видел за последние годы. Никакие бабки никогда не сравнятся с видом покорной, на всё готовой сестренки. Или уже возлюбленной.
И особую остроту всему происходящему придавал риск быть раскрытыми. Рядом, казалось, спал Петя. Герман собирался трахнуть меня, его жену. Он забрал меня. И больше никому такое чудо не отдаст. Скорее сдохнет, но не отдаст!
—
Герман? Ты спишь?
Густой шепот Пети холодным душем ворвался в наш едва ли не потрескивающий от сексуального напряжения мирок, заставив настороженно замереть нас обоих.
Я повернула голову на голос, и это здорово разозлило Германа. Он тут же сжал рукой ягодицу, сильно впиваясь пальцами и прекрасно понимая, что на нежной коже останутся отчётливые синяки.
Но это будут только первые отметины, которые докажут мне, что я больше и думать не должна о ком-то другом.
—
Герман? — снова прошептал Петя, проявляя назойливость.
—
Не сплю, — выдавил он.
—
Ага, я тоже. Хотел спросить…"
"Петя замялся как юнец и замолчал, а Герман тем временем провёл пальцами по истекающей смазкой девичьей промежности, чувствуя, как подрагивает в ожидании всё мое тело.
—
Я больше всего жалею о том, что не умею читать мысли, а потому не знаю, на кого именно ты так среагировала.
—
В общем, спасибо за Соню, — в конце концов выдавил Петя.
—
Пожалуйста.
Герман собрал мои волосы в кулак и потянул на себя, больше ощущая, чем слыша, изо всех сил сдерживаемое утробное мычание.
Моя спина изогнулась, а он прошелся языком по мочке уха, шее, одновременно стараясь протиснуться членом в тесное лоно.
Я ждала этого. Знала, что сейчас будет резкий рывок и боль. Сладкая, долгожданная боль, обозначающая, что Герман стал моим. Пусть хозяином или господином, но я планировала потихоньку сдерживать его тиранию, с помощью женской покорности и ласки направляя энергию стремления доминировать и властвовать в более полезное русло.
Герман плавно двинулся глубже, и, вытянув руку, начал сжимать ладонью шею. Всё это вызвало ещё одну сладкую судорогу в теле.
Петя же продолжал говорить, и на каждое его слово Герман медленно проникал всё глубже в меня, вплотную подбираясь к тоненькой преграде моей невинности.
—
В общем, я, кажется, знаю, почему она мне не дает.
—
Почему? — прохрипел Герман, чувствуя девственную плеву, отделяющую меня от всепоглощающего экстаза.
—
Она любит другого.
